При́тчи
При́тчи евангельские, краткие дидактико-аллегорические повествования, с помощью которых раскрывается смысл Благой Вести. Наличие в евангельских Притчах цельного нарративного сюжета отличает их от ветхозаветных Притч (евр.משל, маша́л). представляющих собой афоризмы. *Жанр нарративных Притч возник в ветхозаветное время (см., например, 2Цар.12:1 сл.), но именно Иисус Христос сделал их одной из основных форм проповеди.
Число Притч в Евангелиях с трудом поддается учету, поскольку к ним можно отнести и речения, имеющие характер сравнений, *метафор, крылатых слов, пословиц и т.п. (напр., «соль земли. », Мф.5:13 ). Классическим типом евангельских Притч принято считать тот тип, который является законченной новеллой. В *синоптических Евангелиях содержится свыше 30 Притч. Из них 7 Притч такого рода есть у всех синоптиков, 3 являются общими для Мф. и Лк., 2 есть только у Мк.; большая часть Притч (18) приведена только у Лк. (см.таблицу в приложении к брюссельскому изданию *синодального перевода Библии). В Ин. Притчи встречаются реже всего и приближаются к развернутым метафорам, притчам-аллегориям (см., например, сравнение Христа с добрым пастырем или виноградной лозой, Ин.10:11 сл., 15:1 сл.).
Литературный характер Притч. В ряде евангельских Притч использованы мотивы Ветхого Завета (ср. Ис.5 и Притчу о виноградарях в Мф.21:33 сл.), в некоторых можно усмотреть намек на исторические события (ср. Лк.19:12 и *Иосиф Флавий, Древн.,17, 9 сл.), а в одной из них ( Лк.17:7 ), вероятно, содержится отголосок бродячего сюжета (см. статью *Поэтика Библии). Ее сюжетный прототип имеется в иудейском «Сказании о бедном книжнике и о богатом мытаре Ладжане», которое, в свою очередь, восходит к древнеегипетской Притче. (см. М.А.Коростовцев, Религия древнего Египта, М.,1976, с.230 сл.). Но в основном реалии Притч взяты не из истории или древних легенд, а из конкретных обстоятельств жизни людей. События Притч разворачиваются, как правило, на фоне земледельческого или пастушеского быта. В них фигурируют пахари и рыбаки, купцы и наемные работники, реже – цари.
Притчи невольно захватывают слушателя и читателя, заставляют их включаться в переживания действующих лиц. Лаконичная и яркая образность Притч, их поэтическая структура и изобразительные средства (*гиперболы, метафоры, контрасты, неожиданные концовки) помогали их быстрому запоминанию наизусть. Разнообразна и эмоциональная окраска Притч. В них есть рассказы, для которых характерны спокойная, эпическая тональность (Притча о сеятеле, Мф.13:3 сл.), и гневное обличение (Притча о талантах и об овцах и козлищах, Мф.25:14 сл.), горькая ирония (Притча о детской игре, Мф.11:16 сл.) и своего рода «мягкая улыбка» (Притча о настойчивом друге, о потерянной монете, о вдове и судье, Лк.11:5–8; 15:810; 18:2–8 ). Часто в Притчах употребляется прием *аллегорий. Большинство из них построено по принципу поэтической симметрии (см. статью *Поэтика Библии).
«Жизненный контекст» евангельских Притч. Хотя Притчи Христовы были собраны и записаны в городских эллинистических общинах и в какой-то мере отражают интересы этих общин, они не утратили своего сельского, палестинского колорита и тесной связи с семитической поэтикой. Они переносят слушателей и читателей в Иудею евангельских времен. На этом основании большинство экзегетов считают, что Притчи принадлежат к первоначальному пласту *досиноптической традиции. По содержанию и по форме они являются подлинными словами Самого Господа.
Притчи как форма проповеди. Приточный характер проповеди придавал ей живую непосредственную окраску. Например, рассказ о милосердном самарянине ( Лк.10:30 сл.) производил большее впечатление, чем могла бы произвести абстрактная формула: «Каждый человек – твой ближний». Кроме того, завуалированность смысла Притч направлена на активное восприятие слова Христова. Нередко вывод из Притч не подсказывается: его должны сделать сами слушатели. Христос словно ждет от людей самостоятельной разгадки сути рассказанного. Только апостолам Он в некоторых случаях дает пояснения, поскольку им открыта «тайна Царства» и им самим предстоит возвещать ее людям (см. Мф.13:10 сл.). Передача духовных истин Евангелия не через «сакральные» символы, а через обыденные предметы и примеры не случайна и объясняется не только уровнем аудитории. Эта «будничность» подчеркивает, что вечное скрывается в простом и на первый взгляд обыденном.
Додд, *Иеремиас и другие комментаторы указывают на ошибочность интерпретации Притч как формы проповеди чисто назидательной, имеющей лишь религиозно-этические цели. Большинство Притч имеет эсхатологическое значение и говорит о приходе в мир Царства Божьего.
Классификация Притч может быть только условной, т.к. почти все они по природе своей *полисемантичны. В них есть несколько уровней, что не позволяет разбить весь корпус Притч на четкие категории. Ниже приводится одна из возможных классификаций.
а) Притчи контрастов характеризуются неожиданными концовками, показывающими, что Господь возвышает малое и униженное в глазах людей и, напротив, может отвергнуть то, что велико по мнению «мира». Оправдан не благочестивый фарисей, а смиренный грешник мытарь ( Лк.18:10 сл.); из самого малого зерна вырастает целое дерево ( Мф.13:31 сл.); малая толика закваски сквашивает большое количество теста ( Мф.13:33 ); одно зерно, упавшее на добрую землю ( Лк.8:4–8 ), дает урожай, которым «могли насытиться более ста человек» (Иеремиас). Все эти Притчи указывают не только на несоизмеримость Божеского и человеческого, но и на Царство Небесное, которое побеждает, приходя в мир неприметным образом.
в) Притчи о долготерпении Божьем косвенным образом указывают на длительность исторического процесса и постепенное «прорастание» Царства Божьего среди людей. Эти Притчи охлаждают нетерпение тех, кто желал бы немедленно устранить зло из мира (Притча о плевелах Мф.13:24 ). Притча говорят о медленном созревании посевов Божьих (Притча о всходах, Мк.4:26 сл.), о долгой отлучке господина (Притча о талантах), о процессе роста зерна и сквашивании теста (Притча о горчичном зерне и о закваске, о хозяине, который откладывает решение срубить бесплодную смоковницу ( Лк.13:6 сл.). Долготерпение Божие, проявившееся в священной истории, иллюстрирует Притча о злых виноградарях ( Мф 21:33 сл.).
г) Притчи об отношении между Богом и человеком указывают на бесконечную ценность в очах Божьих каждой души (Притча о пропавшей овце, Лк.15:4 сл.; о блудном сыне, Лк.15:11 сл.; о потерянной монете, Лк.15:8 сл.). Они иллюстрируют слова *Молитвы Господней «остави нам долги наша. » (Притча о двух должниках, Лк.7:41 сл.); указывают на соблюдение заветов Христовых как на твердое основание жизни (Притча о фундаментах, Мф.7:24 сл.). К этой же категории относятся Притча о званных на вечерю ( Лк.14:16 сл.) и эсхатологическая Притча об овцах и козлищах ( Мф.25:31 сл.). Последняя Притча, по мнению Иеремиаса, имеет в виду язычников, не знавших Закона Божьего, но принятых в Царство, поскольку они проявили милосердие к людям.
д) Притчи о высшей ценности Царства Божьего. В них Царство символизируется сокровищем, найденным в поле ( Мф.13:44 ), и драгоценной жемчужиной ( Мф.13:45 ).
В целом большинство евангельских Притч требуют от человека волевого решения: все отдать ради Царства, быть всегда готовым встретить его, служить Богу в любви, смирении и подвиге.
● Прот.*Богдашевский Д., Притчи Христовы, СПб.,1902; его же, Притча Христа Спасителя о Царствии Небесном, ТКДА, 1912, №10; прот.*Велтистов В.Н., Притча о браке царского сына ( Мф.22:1–14 ), Прибавление к ЦВ, 1889, №42; *Виноградов Н.И., Притчи Господа нашего Иисуса Христа, М.,1890–1891, вып.1–4; *Гладков Б.И., Притча о неверном управителе, СПб.,1912; прот.*Гречулевич В. (*еп.Виталий), Притчи Христовы, СПб.,19012; прот.*Липеровский Л.Н., Чудеса и Притчи Христовы, Париж, 1962; *Мышцын В., Какую можно усматривать цель Христа Спасителя в Его поучении народа притчами?, ВиР, 1900, т.1, ч.1; архиеп.*Сильвестр (Лебединский), Приточник Евангельский, СПб.,1894 4 ; архиеп.*Тренч Р., Толкование притчей Господа нашего Иисуса Христа, пер. с англ., СПб.,1888 2 ; Boucher M., The Parables, Dublin, 1981; Crossan J.D., In Parables: the Challenge of the Historical Jesus, N.Y.,1973; *Dodd C.H., The Parables of the Kingdom, N.Y.,1961; Drury J., The Parables in the Gospels, L.,1985; Dupont J., Pourquoi des paraboles?, P.,1977; *Harrington W., Parables Told by Jesus, N.Y.,1975; *Jeremias J., Die Gleichnisse Jesu, Gött., 1956 (англ. пер.: The Parables of Jesus, L.,1958); *Mа́nek J., Jezusovа́ podobenstvi, Praha, 1972; Perkins R., Hearing the Parables of Jesus, N.Y.,1981; прочую иностранную библиографию. см. в *Brown R., Parables of Jesus, NCE, v.10.
Что такое притча?
Приблизительное время чтения: 6 мин.
В Евангелии очень много притч — вымышленных историй, в которых заложен глубокий смысл. Иисус Христос притчами рассказывает своим ученикам и слушателям о Боге. Это не случайно: притча как форма передачи знания, откровения часто достигает большего результата, чем просто изложенная мысль. Приведу пример. Наверное, каждый из нас задумывался над тем, что такое «вечность» и что такое «бесконечность». Если поговорить об этом с математиком, он напишет цифру в бесконечной степени. Физик или астроном объяснит, каково отношение известных нам расстояний к световому году, сколько световых лет разделяет ближайшие звезды, и расскажет, что есть звезды, которые находятся еще гораздо, гораздо дальше. И мы можем попытаться представить, сколько поколений людей летело бы к этим далеким звездам на самой максимальной скорости.
Древняя притча говорит нам о вечности и о времени больше, короче и ярче: стоит одинокая огромная скала, раз в тысячу лет на вершину спускается орел, чтобы поточить об нее клюв; когда он сточит скалу, вечность только начнется. Ни одной цифры, но сразу ясно: вечность непознаваема, несоизмерима с кратким мгновением человеческой жизни.
Фото Erik Drost
Христос прибегает к притче, потому что она застревает в уме и в течение долгого времени побуждает думать. Когда ученики просили его разъяснить притчу о сеятеле, Он сказал: «Вам дано знать тайны. Остальным — в притчах» (см. Мк 4: 11) и объяснил им притчу о сеятеле. Кстати, раз объяснил, значит, ученики тогда еще не знали тайн. А главное, тому, кто думает над притчами и понимает их, тайны начинают открываться. Что за тайны? Самые важные — каков Бог, каков человек и каковы их отношения. Что Бог ждет от человека, что ему нравится в нас, что не нравится, что вызывает радость, а что гнев и отторжение; что главное в нашей жизни, а что второстепенное.
Знания в виде притчи западают в сознание, как семена, прорастают там и дают плоды. Смыслом, которым они проросли, мы наполняем свою жизнь.
Евангельские притчи очень разные. Есть длинные, есть короткие. Есть известные и не очень; одна из самых известных — притча о блудном сыне. В Эрмитаже больше всего народу стоит перед знаменитой картиной Рембрандта «Возвращение блудного сына». Увидеть ее очень трудно, если ты не двухметрового роста, потому что она загорожена спинами людей, которые смотрят на нее по двадцать, тридцать, сорок минут, по часу. Что они пытаются там увидеть? Зачем столько времени глядеть на картину? Благодаря гению великого нидерландского художника она так глубоко раскрывает притчу о блудном сыне, что каждому становится понятен вложенный Христом смысл. Эта притча дана нам в ответ на вечный вопрос человека: «Господи, кто я Тебе и Кто Ты для меня?»
Это самый главный, самый острый и страшный вопрос для любого верующего. Много раз в течение жизни он встает перед каждым из нас, особенно когда приходит беда, горе, постигают испытания. Нам иногда кажется, что Господь перестал быть нашим Отцом, что нам слишком тяжело, что Отец не может послать сыну такое суровое наказание. Но в эти минуты стоит вспомнить слова 90-го псалма, где Господь говорит через Своего пророка Давида, что Он с нами в наших скорбях: с ним есмь в скорби. Бог Сам полностью погрузился в человеческую скорбь, до самой глубины, до предела. Он не мог ее отменить, потому что скорбь неизбежно следует за грехом, но Он пришел и встал рядом с нами. Когда у человека горе, — допустим, у вашего друга умер отец, погиб в автокатастрофе, — с ним не надо говорить, а просто прийти, сесть рядом и обнять, быть рядом. И если вы переживали подобную потерю, он будет чувствовать, что ваше сердце рядом с его сердцем. Вот и Христос вошел в самую страшную скорбь, возможную для человека, чтобы укрепить нас в наших скорбях. У Марины Цветаевой есть такие слова: «Бог. Ты не был женщиной на земле». Вот говорят: «Он не был одиноким стариком, не был больным. » Был! Он был Человеком, Который испытал все скорби. Предательство — ученики разбежались, все оставили. Претерпел бичевание, избиение, поругание и казнь совершенно несправедливо, вообще ни за что! Испытал полную меру человеческой подлости до самого дна.
Я недавно прочел рассказ об одном грузинском князе (когда Грузия вошла в состав российской империи, все помещики, в том числе по российским меркам мелкопоместные, получили право на княжеский титул): случился голод, в селении объединили запасы еды, но кто-то их воровал, и князь отдал приказ, что, если вор будет найден, он должен получить 50 ударов плетью. И оказалось, что воровала его мать. Собралось все село, старую женщину положили на лавку, а сын лег сверху и принял на себя эти 50 ударов. Позволить хлестать мать плетью он не мог, но и отменить приказ нельзя, потому что это будет беззаконие.
Фото peter burge
Христу надо разбудить нас к новой жизни. Как это сделать, как добраться до сердцевины человека? Надо сделать что-то такое, чтобы все поняли: любовь — это главное.
У всего Евангелия задача не дать нам успокоиться. Закон, который был до Евангелия, можно выполнить и успокоиться, а Евангелие вы- полнить нельзя. Как исполнить слова будьте милосерды, как и Отец ваш милосерд (Лк 6: 36) или будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный (Мф. 5: 48)? Когда Христос молится: да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино (Ин 17: 21), это разве значит, что мы, люди, можем быть так же едины, как Лица Святой Троицы? Не можем. Нам даны в Евангелии невыполнимые заповеди. У Бога задача нас разбудить — чтобы мы не спали, беспокоились и думали о том, что угодно ему.
Поэтому и притчи Христовы услышишь, ходишь с этим, размышляешь, и они тебя будоражат. В них всегда остается непонятая, недосказанная часть, так специально задумано, чтобы мы все время к ним возвращались. Ведь очень хочется уложить Евангелие в схемы, спрятать в футляры, обезопасить себя — но Евангелие острое, оно, как апостол Павел говорит, острее всякого меча обоюдоострого (Евр 4: 12). Об него можно порезаться, пойдет кровь и будет больно, потому что там слова, которые нас обличают, Христос говорит их нарочно, чтобы разбудить нас и привести к Себе.
Это отрывок из книги протоиерея Федора Бородина «Возрастай с Евангелием. Как воспитать ребенка в евангельском духе. Притчи Христовы» издательства «Никея».
Автор расскажет юным читателям о контексте каждой из 27 евангельских притч. Через яркие и интересные примеры из современной жизни, литературы и собственного опыта отец Федор раскроет для мальчишек и девчонок удивительный и глубокий смысл Евангелия.
Притча
Притча
Подразделы статьи
Введение
История толкования
Что такое притча
Назначение притчей
Почему Иисус учил притчами Введение. Понимание притчей очень важно для понимания учения Иисуса, потому что притчи составляют примерно 35 процентов Его высказываний. Жизненность, актуальность и уместность Его учения лучше всего видна из притчей. Притча — жанр, который использовал не только Иисус, но Он, без сомнения, был мастером обучения с помощью притчей. Притчи — не просто примеры к проповедям Иисуса; они сами — проповеди, в большей или меньшей степени. Это не просто истории; их справедливо называли «произведениями искусства» и «оружием». Толкование притчей не так просто, как может показаться. Метод и содержание толкования зависят от понимания природы притчи и сути послания Иисуса. История толкования. Полезно изучить, каким образом притчи рассматривались на протяжении веков. Неудивительно, что подходы при этом использовались совершенно разные. Но при любом методе толкования важно ответить на вопросы:
(1) Что на самом деле важно в притче — все детали или основная мысль?
(2) Каково значение притчей в учении Иисуса?
(3) Насколько актуальна притча для толкователя? Аллегорический подход. Начиная со II века и до настоящего времени многие люди воспринимали притчи как аллегории. Фактически они считали, что важны все подробности притчи и что значение и актуальность притчи заключаются в том, как она отражает богословские идеи христианства. Классический пример этого метода, часто называемого александрийской школой толкования, — произведения Августина (354-430 по Р.Х.), который, несмотря на склонность к аллегориям, был великим богословом. В его толковании притчи о добром самарянине самарянин — это Христос, масло — утешение доброй надежды, животное — плоть Боговоплощения, гостиница — Церковь, а хозяин гостиницы — апостол Павел (не говоря об остальных подробностях).
Понятно, что такое толкование не имеет ничего общего с намерениями Иисуса; толкователь скорее ищет в истории идеи, в которые уже верит. Такой подход может казаться привлекательным в теории, но мешает прислушаться к Слову Божьему. Средневековые толкователи шли еще дальше, отыскивая в тексте множество слоев значения. Обычно упоминались четыре из них:
(2) аллегорическое, относящееся к христианскому богословию;
(3) моральное, относящееся к повседневной жизни и
(4) небесное, относящееся к жизни будущей. Не все в церкви были сторонниками аллегорического подхода. Антиохийская школа славилась своим здравомыслящим подходом к тексту. Но ее влияние было меньшим в сравнении с александрийской школой и, за исключением отдельных случаев, на протяжении многих веков притчи воспринимали прежде всего как аллегории. Подход Адольфа Юлихера (1867-1938).
Юлихер был немецким ученым, выпустившим в конце XIX века два труда о притчах. Его основным вкладом был отказ от аллегорического метода толкования. Выступая против аллегорий, Юлихер впал в другую крайность. Он утверждал, что в притчах Иисуса между историей и фактом, который за ней стоит, существует только один пункт соприкосновения. Он полагал, что для толкования важен только этот единственный пункт и что обычно это общее религиозное положение. Юлихер говорил даже, что не только аллегорический подход неверен, но и что Иисус не использовал аллегорий, так как они скорее скрывают, чем являют истину. Он утверждал, что все аллегории НЗ исходят от авторов евангелий, а не от Иисуса. Юлихер был прав в том, что отказался от чрезмерной аллегоризации (то есть превращения в аллегории того, что таковым не является), но его слова о том, что Иисус вообще не прибегал к аллегориям, необоснованны. Исторический подход. Исследователи притчей XX века, в особенности Ч. X. Додд (1884-1973) и Иоахим Иеремиас, справедливо уделяли внимание историческому контексту, в котором изначально были рассказаны притчи. Для того чтобы понять детали притчей, следует изучить культуру того времени, условия, в которых Иисус проповедовал о Царстве Божьем. Обычно при таком подходе считается, что ранняя церковь изменила изначальный вид некоторых притчей, приспосабливая их к своим нуждам, следовательно, предлагались разнообразные методики, помогающие раскрыть первоначальное намерение. Действительно, авторы евангелий как-то оформляли, редактировали и группировали притчи (например, обратите внимание на собрание из восьми притчей у Матфея, Мф 13:1-52 ).
И, конечно, задача толкователи заключается в том, чтобы воспринять притчи так, как они были изначально задуманы Иисусом и как их услышала изначальная аудитория. Но попытка пойти дальше рассказов евангелистов — это непростая задача, и некоторые методики, которые предлагаются для достижения данной цели, весьма сомнительны. Следует обращать внимание на то, как каждый из авторов евангелий использует свой материл, но не нужно далеко выходить за рамки евангелий. Современные течения в изучении притчей. В последние несколько десятилетий было предложено несколько новых подходов к толкованию притчей. В основном людей, предлагающих эти новые подходы, не удовлетворил ни метод Юлихера, ни исторический метод (хоть они и оценили их), потому что в обоих случаях не уделяется должного внимания влиянию притчей на современного читателя. Юлихер свел учение Иисуса к благочестивому морализму, а сторонники исторического подхода предпочитали говорить о том, что происходило 2000 лет назад, игнорируя художественные и психологические особенности притчей. Вследствие этого было совершено множество попыток сделать так, чтобы притчи произвели на современных читателей такое же впечатление, как на первоначальных слушателей. Постепенно все меньше внимания уделялось историческому значению притчей и все более — их художественному, экзистенциальному и поэтическому влиянию. Притчи Иисуса стали рассматривать как произведения искусства, значение которых можно воспринимать по-разному. Получается, что притча имеет изначальное значение, но со временем может приобретать и ряд других значений. Хотя изначальное значение и должно какимто образом влиять на последующие, эти последние не входили в намерения автора. В этих современных подходах есть много полезного, в особенности это их внимание к жизненности и актуальности притчей. Но существует здесь и опасность злоупотребления. Те, кто рассматривал притчи Иисуса как аллегории, не прислушивались к словам Иисуса, а вкладывали в притчи свое собственное значение. Современные толкователи тоже пытаются прочесть притчи по-своему, и, хотя их объяснения могут звучать убедительно (как, без сомнения, звучали и объяснения Августина для его слушателей), они не передают Слова Божьего. Если Иисус открывал людям Бога и Его пути, то мы ошибаемся, не прислушиваясь к притчам, какими они были в своем оригинальном контексте. Действительно, между текстом и толкователем существуют динамические отношения, но истину постичь легче, когда воспринимаешь в Духе притчу так, как Иисус намеревался донести ее до Своих слушателей. Что такое притча. Обычно говорят, что притча — это «земная история с небесным значением», но этого недостаточно для понимания притчей Иисуса. Притчи не являются также просто сравнениями или примерами к тому, о чем говорил Иисус. Ситуация оказывается гораздо сложнее, если мы хотим понять библейское значение слова «притча». Фактически, в исследованиях Библии существует три значения этого термина. Во-первых, следует помнить, что греческое слово, обозначающее притчу, и соответствующее еврейское слово представляют собой широкие термины и могут указывать на любую историю: притчу, аллегорию, загадку, высказывание, поговорку, пример, парадокс. Например, греческое слово «притча» <«присловие»>в Лк 4:23 используется по отношению к фразе: «Врач! исцели Самого Себя», и в большинстве переводов она передается как «поговорка». В Мк 3:23 слово «притчи» обозначает загадки, которые Иисус задает книжникам: «Как может сатана изгонять сатану?» В Мк 13:28 «притчей» назван простой пример. В Лк 18:2-5 несправедливый судья противопоставляется Богу, Который вершит правосудие. Если сравнить еврейский ВЗ с Септуагинтой (древнегреческим переводом ВЗ), то слово «притча» чаще всего используется по отношению к пословице или загадочному высказыванию. Таким образом, в широком смысле слова «притча» — это любое изречение, над которым приходится подумать. Во-вторых, «притчей» может быть названа любая история с двумя уровнями значения (буквальным и переносным), религиозная или этическая. В-третьих, термин «притча» в современных исследованиях используется для обозначения особого типа историй. Притча — это вымышленная история, в которой рассказывается о конкретном событии, обычно в прошедшем времени (например, притча о блудном сыне).
Есть также другой тип притчи — сравнительный, в которой рассказывается о типическом или повторяющемся событии реальной жизни, обычно в настоящем времени (например, Мф 13:31-32 ).
Существуют также назидательные истории; в них прослеживаются характерные особенности положительных или отрицательных примеров, которым следует подражать или избегать. Обычно такими назидательными притчами считаются истории доброго самарянина ( Лк 10:30-35 ), неразумного богача ( Лк 12:16-20 ), богача и Лазаря ( Лк 16:19-31 ) и фарисея и мытаря ( Лк 18:10-13 ).
Аллегория труднее всего поддается определению и вызывает множество споров. Обычно аллегория определяется как «ряд взаимосвязанных метафор». Метафора — это сравнение, в котором нет сравнительных оборотов. Такое определение широко используется, но неудовлетворительно по двум причинам:
(1) Здесь не говорится, является ли туманность содержания обязательным условием аллегории. Некоторые полагают, что аллегории следует расшифровывать и что они понятны лишь немногим избранным. Но если в аллегории используются привычные метафоры, понятные всем, она не будет столь загадочна.
(2) Не уточняется, какую часть истории должны составлять взаимосвязанные метафоры. Если таких метафор только две или три, следует ли это считать аллегорией? Имеют ли значение незначительные детали истории (например, три уровня урожайности в притче о сеятеле)? Примером аллегории может быть притча о сеятеле. Возникает проблема различий между притчей и аллегорией, по поводу которой ведется много споров. Если придерживаться определений один и два, приведенных выше, то аллегория представляет собой разновидность притчи. По определению три они отличаются, так как притча не является рядом взаимосвязанных метафор. Подробности истории о блудном сыне (свиньи, далекая страна и т. д.) не обозначают что-то иное, если она не является аллегорией, но просто драматически показывают, как низко пал молодой человек. Однако значение притчи не следует сводить к единственному пункту соприкосновения истории и передаваемой ею истины. Конкретная притча может иметь несколько значений. В притче о блудном сыне подчеркивается радость, вызванная покаянием (обратите внимание на повторение этой темы в Лк 15:24,32 ), но готовность отца принять сына явно говорит о Божьей благодати, а младший и старший сыновья символизируют грешников и религиозные власти, соответственно. Различие между притчей и аллегорией в лучшем случае неявное, и подходы здесь разные, в зависимости от определения терминов. Все, что мы можем сказать о притче, в принципе может быть сказано и об аллегории. Назначение притчей. Для того чтобы проще было понимать притчи, следует понимать их назначение и особенности. Притчи рассказывают о Боге и Его Царстве, показывая, каков Бог, по каким принципам Он действует и чего ожидает от человечества. Так как притчи говорят о Царстве, некоторые из них также посвящены отдельным аспектам миссии Иисуса (обратите внимание на притчу о преступных виноградарях, Мф 21:33-41 ).
Следует отметить особенности притчей:
(1) Обычно притчи имеют точное и симметричное строение. Предметы упоминаются по два или по три, изложенные немногословно. Нет лишних персонажей, мотивов и подробностей.
(2) История взята из реальной жизни, метафоры — достаточно распространенные и понятные, чтобы не затруднять восприятие. Например, притча о владельце виноградника и его работниках должна была навести слушателей на мысли о Боге и Его народе, потому что в ВЗ эти образы используются таким образом.
(3) Хотя притчи рассказывают о реальных жизненных ситуациях, в них есть элемент неожиданности или гиперболы (преувеличения).
В притче о добром самарянине ( Лк 10:30-35 ) самарянин поступает так, как должен был бы поступить священник или левит. В притче о нежелавшем прощать слуге ( Мф 18:23-34 ) первому слуге отпускается долг в 10 миллионов, что в те времена было невероятной суммой.
(4) Притчи требуют от слушателей оценить события, в ней происходящие, а после понять, как применить полученную информацию в своей собственной жизни. Классический пример этого — притча, рассказанная Нафаном Давиду ( 2Цар 12:1-7 ).
Притчи еще и стимулируют мысль, они должны вызывать отклик — если жестокосердие не препятствует этому. Иисус имеет в виду следующее: «Если вы не слышите того, что Я говорю, Я открою вам то, что думаю, в притчах». и если человек откликался на этот «вводный курс», Иисус давал ему дополнительную информацию.