Нянька
Что ж чесать-то, старый черт,
Коли лысину печет?!
У тебя ж тут кажный волос
Надо ставить на учет.
И на кой тебе нужна
В энтом возрасте жена?
Ведь тебе же, как мужчине,
Извиняюсь, грош цена.
Царь
Хоть волосьев я лишен,
А жениться я должон!
Шах персидский тоже лысый,
А имеет сорок жен!
Я ж хочу всего одну
Завести себе жену!
Нешто я в интимном смысле
И одну не потяну.
Нянька
Дак у шаха-то, видать,
Есть и силушка, и стать,
А тебя, сверчок ты дохлый,
С-под короны не видать!
У тебя в твои лета
Сила все ж таки не та!
Поберег бы ты здоровье,
Ведь тебе уж больше ста.
Царь
Эка важность – больше ста!
Лишь бы кровь была густа!
Говорят, любви покорны
Все буквально возраста!
Так что, нянька, хошь не хошь,
А и я на дело гож!
Коли все любви покорны,
Дак и я покорный тож.
Нянька
Ты, дружок, из тех мужей,
Что безвреднее ужей:
Егозят, а не кусают,
Не сказать ишо хужей!
Чтоб чужую бабу скрасть,
Надо пыл иметь и страсть!
А твоя сейчас задача –
На кладбище не попасть.
Царь (Генералу)
Ну а ты чаво молчишь
Да медальками бренчишь?
Аль не видишь, как поганют
Государственный престиж?
Нянька гнет меня в дугу,
А министер – ни гугу!
Ты у нас по обороне,
Вот и дай отпор врагу.
Генерал
Дак ведь бабьи-то суды
Про мужчин всегда худы!
Ты в себе не сумлевайся,
Ты любовник хоть куды!
Гордый профиль, твердый шаг,
Со спины – дак чистый шах!
Только сдвинь корону набок,
Чтоб не висла на ушах.
Царь (Няньке)
Вот министер мне не враг,
Все как есть сказал без врак,
А ведь он мужик неглупый,
Не гляди, что он дурак.
От тебя ж – один бедлам,
Стыд царю, конфуз послам!
Я давно антиресуюсь,
Ты не засланная к нам.
Не шпионь и не вреди,
А осмелишься – гляди:
Разговор у нас с тобою
Будет крупный впереди.
Скоморох-потешник
Едет царь к Мане – оказывать внимание. Сам в карете сидит, деколоном смердит, за царем свита – напудрена, завита, за свитою сундук – козинаки и фундук. Все честь по чести – едет царь к невесте.
Царь
По заданию царя
Федька отбыл за моря!
В обчем, я его отседа
Сплавил, проще говоря!
Чтоб не бедствовать одной, –
Становись моей женой!
А чаво. Мужик я видный
И на ласку заводной.
Маруся
Не успел ишо Федот
Шагу сделать от ворот,
А уж вороны слетелись
На Федотов огород.
Царь
Ты мне, девка, не дури!
Предлагают – дак бери!
Чай, к тебе не каждый вечер
Ходют вдовые цари.
Сей же час, я говорю,
Собирайся к алтарю!
Очумела от восторга,
Дак нюхни нашатырю!
Маруся
Ты уж лучше, государь,
За другими приударь!
Мне ж забота – ждать Федота
Да глядеть на календарь!
Царь
Полно, девка, – слухи врут!
Ждать стрельца – напрасный труд.
Он в каком-нибудь Гонконге
Жрет какой-нибудь гриб-фрут!
Ты сама, дуреха, взвесь:
Он-то там, а ты-то здесь!
Нет теперича Федота,
Был Федот, да вышел весь!
Маруся
Хоть секи меня бичом,
Хоть руби меня мечом, –
Все одно твоей супругой
Я не стану нипочем!
Царь
Ты, Марусь, меня не зли
И конфликт со мной не дли!
Мне намедни из Парижу
Гильотину привезли!
В свете сказанного мной –
Лучше будь моей женой!
У меня ведь тоже нервы,
Я ведь тоже не стальной!
Маруся
Уходи, постылый, прочь
И в мужья себя не прочь!
Не уйдешь – дак я могу и
Сковородкою помочь!
Царь
Ну-ко те, что у дверей, –
В кандалы ее скорей!
Энто что ишо за мода –
Сковородками в царей!
Вот помаешься в тюрьме –
И поправишься в уме!
Сколь ты, девка, не кобенься,
А поженимся к зиме.
Маруся
Изловить меня, балда,
Много надобно труда!
До свиданья, друг мой ситный,
Может, свидимся когда.
(Маруся превращается в голубицу и улетает.)
Скоморох-потешник
Проплавал Федот без малого год. Ел халву, ел хурму – а свое держал в уму! Чудес в мире – как мух в сортире, а нужного чуда – не видать покуда. Тревожится Федот – время-то идет! Решил без истерики – съезжу до Америки! Плывет Федот средь бескрайних вод, впереди – закат, позади восход. Вдруг средь похода – спортилась погода. Не было напасти – и на тебе, здрасьте, корабль – хрясь! – и распался на части. Стихла гроза – открыл Федот глаза: лежит на волне, невредимый вполне. Видит – островок торчит, как поплавок. Добрался до берега, думал – Америка. Вынул карту, сверил-ка – ан нет, не Америка! Остров Буян, будь он окаян, – может, в карте какой изъян?! Сидит Федот икает, в обстановку вникает…
Федот
Сколь по прихоти царя
Я не плавал за моря, –
Не видал паршивей места,
Откровенно говоря!
Ну и остров – прям тоска! –
Сплошь из камня и песка.
И доколь хватает глазу –
Ни речушки, ни леска!
Да оно бы не беда,
Кабы здесь была еда, –
Окажись тут лебеда бы,
Дак сошла б и лебеда.
Голос
Кто охочий до еды –
Пусть пожалует сюды:
У меня еды навалом,
У меня ее пуды!
Вот, к примеру, получи,
Прям из печки калачи,
Вот жаркое из индейки,
Вот компот из алычи!
Вот колбасы, вот сыры,
Вот полцентнера икры,
Вот карибские омары,
Вот донские осетры.
Забытая мелодия Федота-стрельца. 5 лучших фильмов Леонида Филатова
«Экипаж» (1979)
«Экипаж» стал первым советским фильмом-катастрофой и подарил зрителям одну из самых запоминающихся эротических сцен в истории целомудренного советского кино: бортинженер Скворцов, которого как раз играет Филатов, умело соблазнил стюардессу Тамару.
Леонид Алексеевич создал живого и многогранного персонажа: Скворцов предстаёт пред нами как ловелас, верный товарищ, настоящий профессионал и герой. Такому бортинженеру хочется сопереживать!
«Грачи» (1982)
Леонид Филатов играл не только положительных героев. В криминальной драме «Грачи» он предстаёт перед зрителем в качестве весьма неприятного персонажа: закоренелого преступника, грабителя и убийцы Виктора Грача.
Фильм «Грачи» показывает нутро бандитской жизни: герой Филатова идёт «на дело», пытается сбежать от милицейской облавы, врёт и изворачивается перед судьёй. Леонид не только убедительно сыграл преступника, он наполнил роль психологизмом, сосредоточив внимание на том, как Виктор пытается заманить своего младшего брата на скользкую дорожку, по которой давно шагает сам.
«Успех» (1984)
По сюжету картины Фетисов приезжает в областной театр, уверенный, что уж он-то знает, как надо, и сможет произвести революцию в актёрском деле. Филатов отлично сыграл человека, который одержим идеей настолько, что не хочет никого замечать.
«Забытая мелодия для флейты» (1987)
В фильме «Забытая мелодия для флейты» Леонид Филатов играет «бумажного человека», чиновника Леонида Филимонова, умеющего только запрещать, «как бы чего не вышло». После сердечного приступа Филимонов знакомится с медсестрой Лидой и благодаря ей вспоминает, что когда-то и ему было не чуждо творчество: он ведь был незаурядным флейтистом.
Снятая Эльдаром Рязановым «Забытая мелодия для флейты» чередует смешное и грустное, отпускает едкие и умные шутки в сторону советской власти и показывает внутреннюю трагедию человека, которому нужно выбирать между карьерным успехом на ненавистной работе и заново открывшимся для него миром чувств.
«Про Федота-стрельца, удалого молодца» (1988)
Стихотворная сказка «Про Федота-стрельца, удалого молодца» прекрасна сама по себе, но она становится вдвое смешнее и интереснее, когда её читает сам автор: с выражением, с выдумкой, с озорным блеском в глазах.
Телевизионный спектакль «Про Федота-стрельца, удалого молодца» соединяет в себе таланты Филатова-писателя и Филатова-актёра и позволяет получать особое удовольствие от замечательного произведения.
Дмитрий Быков: Первое интервью Филатов дал мне в 1990 году, когда нас познакомил Алексей Дидуров. Второе — восемь лет спустя, после тяжелой болезни и нескольких операций. Он тогда возвращался к жизни, публиковал «Любовь к трем апельсинам» и получал «Триумф» — за то, что выжил, пережил травлю, болезнь, тяжелый духовный перелом — и не сломался. Потом мы встречались много раз, но, кажется, никогда он не говорил вещей столь важных, как в том втором разговоре.
— Я никогда не боялся печататься там, где это не принято. Кроме того, больше у меня такого интервью нигде бы не напечатали. Я честно сказал, что мне противно это время, что культура в кризисе, что отходит огромный пласт жизни, который, кстати, я и пытался удержать программой «Чтобы помнили». Это сейчас, когда телевидение перекармливает нас ностальгухой, существует даже некий перебор старого кино, а тогда казалось, что все это отброшено. Зачислить меня никуда нельзя, потому что я признаю только дружеские, а никак не политические связи. Я люблю и буду любить Губенко вне зависимости от его убеждений. Помню, мы с Ниной пошли в Дом кино на годовщину августовского путча. Честно говоря, я не очень понимал, чего уж так ликовать, ну поймали вы их, ну и ладно. Там стоял крошечный пикет, довольно жалкого вида, прокоммунистический, и кто-то мне крикнул: «Филатов, и ты с ними?» Я несколько, знаешь ли, вздрогнул: я ни с кем.
— Я поначалу сомневался — проголосуете ли вы за Ельцина? Ведъ зал «Содружества актеров Таганки» предоставлялся под зюгановские сборища.
— Нет, господин Зюганов никогда не пользовался среди меня популярностью. На выборы я не пошел — ждал, пока придут ко мне домой с избирательного участка. Я болен и имею на это право. Ко мне пришли, и я проголосовал за Ельцина. И то, что народ в конечном итоге выбрал его, заставляет меня очень хорошо думать о моем народе. Он проголосовал так не благодаря усилиям Лисовского и Березовского, но вопреки им. Вся проельцинская пропаганда была построена на редкость бездарно — чего стоит один лозунг «Выбирай сердцем» под фотографией Ельцина, в мрачной задумчивости стоящего у какого-то столба. Почему именно сердцем и именно за такую позу? Здравый смысл народа в конечном итоге оказался сильнее, чем раздражение против всей этой бездарности. И я проголосовал так же, хотя в первом туре был за Горбачева. Я уверен, ему еще поставят золотой памятник. Этим человеком я восхищаюсь и всегда взрываюсь, когда его пытаются представить поверхностным болтуном. Он четкий и трезвый политик — я помню его еще по поездке в Китай, когда он собрал большой десант наших актеров и режиссеров и впервые за двадцать лет повез туда. Как нас встречали!
— Вы не скучаете по лучшим временам Таганки, по работе с Любимовым?
— А Эфрос, насколько я знаю, в том же «На дне» предлагал вам Ваську Пепла?
— Да, но я не хотел это играть. И вообще не люблю Горького. И Чехова, страшно сказать, не люблю — верней, пьесы его. Не понимаю, зачем он их писал. Любимов отговаривал меня уходить. Отговаривал долго. Но остаться с ним я не мог — правда тогда была на Колиной стороне, да и труднее было именно Коле. Хотя победил в итоге Любимов, да никто и не рассчитывал на другой вариант.
— О таганской атмосфере семидесятых слагались легенды: время было веселое и хулиганское.
— Конечно, это было чудо, а играть с Высоцким — вообще нечто невероятное, я ведь с ним в «Гамлете» играл. Правда, от моей роли Горацио осталось реплик десять, но это и правильно. Любимов объяснял: вот тут вычеркиваем. Я, робко: но тут же как бы диалог у меня с ним. «Какой диалог, тут дело о жизни и смерти, его убьют сейчас, а ты — диалог!» И действительно: Гамлет умирает, а я со своими репликами. Высоцкий не обладал той техникой, которая меня поражает, например, в Гамлете Смоктуновского, но энергетикой превосходил все, что я видел на сцене. Он там делал «лягушку», отжимался, потом, стоя с Лаэртом в могиле, на руках поднимал его, весьма полного у нас в спектакле, и отбрасывал метров на шесть! А насчет баек, — Любимов очень любил перевод Пастернака. Мы его и играли, хотя я, например, предпочитаю вариант Лозинского: у Пастернака есть ляпы вроде «Я дочь имею, ибо дочь моя», и вообще у Лозинского как-то изящнее, это снобизм — ругать его перевод. И мы с Ваней Дыховичным решили подшутить — проверить, как Любимов будет реагировать на изменения в тексте. Ваня подговорил одного нашего актера, игравшего слугу с одной крошечной репликой, на сцену не выходить: я, мол, за тебя выйду и все скажу. Там такой диалог: Клавдий — Смехов — берет письмо и спрашивает, от кого.
— От Гамлета. Для вас и королевы.
— Кто передал?
— Да говорят, матрос.
— Вы можете идти.
А Венька, надо сказать, терпеть не может импровизаций, он сам все свои экспромты очень тщательно готовит. Тут выходит Дыховичный и начинает шпарить следующий текст:
— Вот тут письмо
От Гамлета. Для вас и королевы.
Его какой-то передал матрос,
Поскольку городок у нас портовый
И потому матросов пруд пруди.
Бывало, раньше их нигде не встретишь,
А нынче, где ни плюнь, везде матрос,
И каждый норовит всучить письмишко
От Гамлета. Для вас и королевы.
— Любимов вам звонил — поздравить с премией, спроситъ о здоровье?
— Нет. Я и не ждал, что он позвонит.
— А кто ваши друзья сегодня?
— Адабашьян. Боровский. Лебешев, который так эстетски снял меня в «Избранных», — я до сих пор себе особенно нравлюсь вон на той фотографии, это кадр оттуда. Потом мы вместе сделали «Сукиных детей», Паша гениальный оператор. Ярмольник. Хмельницкий. Многие.
— «Чтобы помнили» — трагическая, трудная программа. Вам тяжело ее делать?
— Да, это страшный материал. А профессия — не страшная? Российский актер погибает обычно от водяры, все остальное — производные. А отчего он пьет, отчего черная дыра так стремительно засасывает людей, еще вчера бывших любимцами нации, — этого я объяснить не могу, это неистребимый трагизм актерства. На моих глазах уходили люди, которых я обожал, которых почти никто не вспоминает: Эйбоженко, умерший на съемках «Выстрела», Спиридонов, которого не хотели хоронить на Ваганьковском, потому что он был только заслуженным, а там положено лежать народным. Боже, что за счеты?! Вот и сегодня, когда я хотел сделать вторую программу о Спиридонове, — в первую вошла лишь часть материалов, — мне на ОРТ сказали: не та фигура. Такое определение масштабов, посмертная расстановка по росту, — ничего, да? Гипертоник Богатырев, младше меня на год, рисовал, писал, был страшно одинок и пил поэтому, и работал как проклятый, — после спектакля во МХАТе плохо себя почувствовал, приехала «скорая» и вколола что-то не то.
Белов, умерший в безвестности, подрабатывавший шофером, как его герой в «Королеве бензоколонки». Гулая, которая после разрыва со Шпаликовым все равно не спаслась и кончила так же, как он. И я стал делать цикл, хотя меня предупреждали, что я доиграюсь в это общение с покойниками. В каком-то смысле, видимо, доигрался: раньше, например, я никогда не ходил на похороны. Как Бунин, который похороны ненавидел, страшно боялся смерти и никогда не бывал на кладбищах. И я старался от этого уходить, как мог, и Бог меня берег от этого — всякий раз можно было как-то избежать, не пойти. Первые похороны, на которых я был, — Высоцкий. Тогда я сидел и ревел все время, и сам уже уговаривал себя: сколько можно, ведь он даже не друг мне, — мы были на ты, но всегда чувствовалась разница в возрасте, в статусе, в таланте, в чем угодно.
— А заканчивать «Свободу или смерть» вы будете?
— Отснято две трети картины, но мне ее доделывать не хочется. Хотя когда перечитываю сценарий — нет, ничего, кое-что угадано. Угадано, во всяком случае, что происходит с искусством во времена внезапной свободы и куда приходит художник в этих условиях собственной ненужности: у меня он гибнет на баррикадах, оказавшись среди экстремистов.
— А здоровье позволяет вам снимать? Вообще расскажите, как у вас сейчас с этим, — слухов множество.
— Сейчас, надеюсь, я выкарабкался, хотя побывал в реанимации столько раз, что это слово перестало пугать меня. Работать я могу и даже пишу помаленьку пьесу в стихах «Любовь к трем апельсинам» — сейчас дописываю второй акт, а ставить ее в Содружестве хочет Адабашьян. Речь у меня теперь не такая пулеметная, как раньше, это тяготит меня сильнее всего, и зрители пишут недоуменные письма, почему Филатов пьяным появляется в кадре. Приходится объяснять, что это от инсульта, а не от пьянства.
— Инсульт, насколько я помню, случился у вас в день расстрела Белого дома?
— Сразу после. Тогда я его не заметил. Мне казалось — я какой-то страшный сон смотрю, Чечня после этого меня уже не удивила.
— Вы всю жизнь пишете стихи. Вам не хотелось уйти в литературу? Песенный компакт-диск разлетелся мгновенно, а «Разноцветную Москву» поют во всех компаниях.
— То, что я делаю, к литературе чаще всего не относится. С этим в нее не пойдешь. «Разноцветную Москву» — «У окна стою я, как у холста» — я вообще написал в конце шестидесятых, сразу после Щукинского, и никакого значения этой песенке не придал: тогда многие так писали. Качан замечательно поет мои стихи, они даже по-новому открываются мне с его музыкой, что-то серьезное: диск, м-да. Но я никогда не считал себя поэтом, хотя сочинял всегда с наслаждением.
— Почему вы взялись за «Любовь к трем апельсинам»?
— Кого вы планируете занять?
— Очень хочу, чтобы играл Владимир Ильин.
— А кто еще вам нравится из сегодняшних актеров?
— Я страшно себя ругал, что не сразу разглядел Маковецкого: он у меня играл в «Сукиных детях» — и как-то все бормотал, бормотал. и темперамента я в нем особого не почувствовал, — потом смотрю материал. Батюшки. Он абсолютно точно чувствует то, что надо делать. Ильина я назвал. Мне страшно интересен Меньшиков, ибо это актер с уникальным темпераментом и техникой. Машков. Я обязательно пойду на «Трехгрошовую оперу» — именно потому, что об этом спектакле говорят взаимоисключающие вещи. Вот тебе нравится?
— Да, вполне. Хотя сначала не нравилось совершенно.
— А там Костя Райкин очень отрицательный и страшно агрессивная пиротехника, звук орущий. Я только потом понял, что все это так и надо. Очень желчный спектакль, пощечина залу.
— Видишь! А я слышал принципиально другое: что это типичный Бродвей. Надо пойти на той неделе.
— Интересно, вы за деньги пойдете или вас кто-то проведет?
— Я не жадный, но как-то мне странно к Косте Райкину заходить с парадного входа и без предупреждения. Я ему позвоню, он нам с Ниной оставит билеты. Шацкая. Я еще на Женовача хочу! Филатов. Будет, будет Женовач.
— Что в искусстве на вас в последний раз действительно сильно подействовало? Не люблю слова «потрясло».
— Вчера в тридцатый, наверное, раз пересматривал «Звезду пленительного счастья» Владимира Мотыля и в финале плакал. Ничего не могу с собой поделать. Там гениальный Ливанов — Николай, вот эта реплика его, будничным голосом: «Заковать в железа, содержать как злодея». Невероятная манера строить повествование. И, конечно, свадьба эта в конце. Очень неслучайный человек на свете — Мотыль. Очень.
— Я сейчас все меньше ругаюсь и все больше жалею. Вообще раздражение — неплодотворное чувство, и меня время наше сейчас уже не раздражает, как прежде: что проку брюзжать? Лучше грустить, это возвышает. Когда умер Роберт Иванович Рождественский, я прочел его предсмертные стихи, такие простые, — и пожалел его, как никогда прежде: «Что-то я делал не так, извините, жил я впервые на этой Земле». Вообще из этого поколения самой небесной мне всегда казалась Белла. Красивейшая женщина русской поэзии и превосходный поэт — ее «Качели», про «обратное движение», я повторяю про себя часто. Вознесенский как поэт сильнее Евтушенко, по-моему, но Евтушенко живее, он больше способен на непосредственный отклик и очень добр. Впрочем, все они неплохие люди.
— Вы выходите в свет?
— Стараюсь не выходить, но вот недавно поехали с Ниной и друзьями в китайский ресторан, тоже, кстати, отчасти примиряющий меня с эпохой. Раньше даже в «Пекине» такого было не съесть: подаются вещи, ни в каких местных водоемах не водящиеся. И у меня есть возможность все это попробовать, посмотреть, — когда бы я еще это увидел и съел? Как-то очень расширилась жизнь, роскошные возможности, даже на уровне еды. Девочки там, кстати, были замечательные: я официантку начал расспрашивать, как ее зовут, и оказалось, что Оля. Вот, говорю, как замечательно: у меня внучка Оля. Адабашьян, как бы в сторону: «Да-а. интересно ты начинаешь ухаживание!»
— Кстати об ухаживании: Шацкая была звездой Таганки, к тому же чужой женой. Как получилось, что вы все-таки вместе с середины семидесятых?
— Любимов постоянно ссорился с Ниной, она говорила ему в глаза вещи, которых не сказал бы никто. но он брал ее во все основные спектакли, очевидно, желая продемонстрировать, какие женщины есть в театре. Она была замужем за Золотухиным, сыну восемь лет, я был женат, нас очень друг к другу тянуло, но мы год не разговаривали — только здоровались. Боролись, как могли. Потом все равно оказалось, что ничего не сделаешь.
— Не люблю этого дела с тех пор, как на съемках в Германии, третий раз в жизни сидя за рулем, при парковке в незнакомом месте чуть не снес ухо оператору о стену соседнего дома. Оператор как раз торчал из окна с камерой и снимал в этот момент мое умное, волевое лицо. При необходимости могу проехать по Москве (за границей больше в жизни за руль не сяду), но пробки портят все удовольствие.
— У вас есть любимый город?
— Прага. Я впервые попал туда весной шестьдесят восьмого. Господи, как они хорошо жили до наших танков! Влтава — хоть и ниточка, а в граните. Крики газетчиков: «Вечерняя Прага!». Удивительно счастливые люди, какие-то уличные застолья с холодным пивом, черным хлебом, сладкой горчицей. Легкость, радость. Ну, и Рим я люблю, конечно.
— Ваш сын стал священником, — вам не трудно сейчас с ним общаться?
— Трудно. Он в катакомбной церкви, с официальным православием разругался, сейчас хочет продать квартиру и уехать в глушь, я ничего ему не советую и никак не противодействую, но некоторая сопричастность конечной истине, которую я в нем иногда вижу, настораживает меня. Он пытается меня сделать церковным человеком, а я человек верующий, но не церковный. И все равно я люблю его и стараюсь понять, хотя иногда, при попытках снисходительно улыбаться в ответ на мои заблуждения, могу по старой памяти поставить его на место. Он очень хороший парень на самом деле, а дочь его — наша внучка — вообще прелесть.
— Вы назвали себя верующим. Скажу вам честно — в Бога я верю, а в загробную жизнь верить не могу. Или не хочу. Как вы с этим справляетесь?
— Бог и есть загробная жизнь.
— А по-моему, я Богу интересен, только пока жив, пока реализуюсь вот на таком пятачке.
— Да ну! Ты что, хочешь сказать, что все это не стажировка? Что все вот это говно и есть жизнь?
— Потому что нет! Это все подготовка, а жизнь будет там, где тебе не надо будет постоянно заботиться о жилье, еде, питье. Там отпадет половина твоих проблем и можно будет заниматься нормальной жизнью. Например, плотской любви там не будет.
— Утешил, потому что там будет высшая форма любви.
— А как я буду без этой оболочки, с которой так связан?
— Подберут тебе оболочку, не бойся.
— А мне кажется, что все главное происходит здесь.
— Да, конечно, здесь не надо быть свиньей! Здесь тоже надо довольно серьезно ко всему относиться! И главное, мне кажется, четко решить, что делать хочешь, а чего не хочешь. И по возможности не делать того, что не хочешь, что поперек тебя. Так что мы, я полагаю, и тут еще помучаемся, — не так это плохо, в конце концов.
КАК лучше представить Леонида Филатова? Актер? Безусловно: он сыграл главные роли во множестве спектаклей — от Шекспира до Булгакова — и в фильмах, ставших классикой советского кино. Писатель? Да — его сказку «Про Федота-стрельца, удалого молодца» до сих пор читают, слушают на кассетах и цитируют, он — автор более 13 книг. А может, телезвезда? С 1994 года Леонид Алексеевич ведет на телеканале ОРТ передачу «Чтобы помнили…», удостоенную в 1996 году премии «ТЭФИ».
Леонид Филатов женат на актрисе «Содружества актеров Таганки» Нине Шацкой. У сына Дениса — три дочки. Значит, Филатов — трижды дед.
С 1969 года Филатов начинает свой творческий путь в Театре на Таганке в Москве.
Когда во главе Театра на Таганке стал А. Эфрос, Филатов перешел работать в театр «Современник», где играл в 1985-1987 гг. Актер возвращается в Театр на Таганке, в котором работает до 1993 года. В 1993 году Филатов, Николай Губенко, Нина Шацкая, Наталья Сайко и другие актеры создали собственное творческое объединение, которое называлось «Содружество актеров Таганки».
Начиная с 1989 года, Филатов является секретарем кинематографистов Советского Союза. В 1996 году он стает Народным артистом России, чуть позже — лауреатом премии «Триумф», а также получил в Карловых Варах премию МКФ за исполнение главной роли в картине «Чичерин».
Одним из самых важных дел, которому посвятил последние десять лет своей жизни Леонид Филатов, стала передача «Чтобы помнили…», которую ему предложили вести в 1994 году на телевидении и где он с необыкновенным тактом и самоотверженностью рассказывал об ушедших и незаслуженно забытых артистах.
Создание передачи «Чтобы помнили» было невероятно благим делом. И, учитывая состояние его здоровья, – гражданским подвигом, так как работать с историями чужих жизней и их забвением оказалось для Филатова невероятно тяжело. Он буквально плакал, узнавая подробности судеб успешных когда-то актеров. В интервью Филатов рассказывал: «Исповедовать вдов и бродить по кладбищам — не лучший способ собственного бытия
Леонид Филатов успел создавать более ста авторских телевизионных программ, совершенно не типичных для отечественного телевидения, за которые ему была присуждена Государственная премия России в области литературы и искусства.
Казалось, в жизни Филатова все могло наладиться. Леонид шел на поправку, был в прекрасном расположении духа, шутил, дурачился и развлекал Нину Шацкую. Но внезапно проявившаяся простуда привела к тому, что Филатов слег. Врачи поставили диагноз: «двухстороннее воспаление легких», что при общем состоянии здоровья Филатова было катастрофой. При пересаженной почке простужаться нельзя ни в коем случае, так как даже легкая инфекция была способна привести к тяжелейшим последствиям. Медики ЦКБ десять дней боролись за его жизнь. В течение этого срока Леонид был подключен к аппарату искусственного дыхания и находился в состоянии лекарственного и медикаментозного сна. Но, несмотря на усилия врачей, 26 октября 2003 года, на 57-м году жизни, Леонид Филатов скончался.
Филатов — редкий актер, которому посчастливится после ухода из жизни остаться не только в качестве экранного образа, неминуемо бледнеющего с каждым годом в глазах новых поколений зрителей, но и в качестве бесплотных и всегда ярких, не покидающих память стихотворных строк.
А сейчас слово самому Леониду Филатову
Нормальной жизни никогда не было. Раньше люди ходили в кино, писали письма артистам, занимались чем угодно, восполняя недостающее. Создавали собственную фабрику грез. Теперь же все кинулись в политику. Но нельзя же впадать в глупость — она без берегов, она смертельна.
Когда Пушкин умирал, ему говорили: «Ты кричи, кричи, легче будет». Он отвечал: «Не буду. Там Наташа, ей и так плохо». Ему: «Ты с ума сошел? О чем ты сейчас думаешь?» И Пушкин ответил: «Что за глупости? Что, я не сумею победить этого вздора?»
Вот позиция! Конечно, есть много поводов для печалей, но нельзя забывать, что «уныние есть смертный грех». Слишком дорогой подарок — жизнь, чтобы тратить ее на вздор.
Не было такого, чтобы небеса дарили нашей грешной земле безоблачную жизнь. В этом ключ к пониманию бытия. Абсурд — втащить ушедшее в сегодняшний день. Учиться у прошлого надо, а реанимировать его нельзя.
Нам все время что-то мешает жить. Мы все ищем виноватых, но… Не переменится мир к тебе, если ты сам качественно не поменяешься. Скажи себе, что ты плохой. Нет, это святой может сказать, а средний никогда не признается, что он свинья. Как он завистлив, как пуглив, как требователен к другим и невзыскателен к себе. А ведь это единственно возможный путь — к себе и миру через себя. Да, он трудный, мучительный, порой, ох какой горький и неприятный. Но единственно возможный. Уж если мы все такие эгоисты, то обожай себя и в этом, в муках душевных. Пойми, что и в этом ты корыстен.
В конечном счете обеспечить бессмертие души — это тоже корысть. Но лучше будь корыстен так, это все-таки поступательное движение, если не к полному совершенству, то хотя бы к очищению. И у меня, как у всякого человека, есть грехи. Я пытаюсь быть лучше, но не всегда это выходит. Даже чаще не выходит. Но только это может помочь облегчить душу.
У нас любят топтать поверженных. Так было, кстати, всегда. А сейчас очень даже прилично забрасывать камнями и стоящих у власти. Можно. Разрешено. Многое я объясняю именно этим, нашей общей невоспитанностью.
Мы замечательно научились манипулировать словами. В одном случае говорят с придыханием — «народ». В другом — уничижительно: «власть толпы», «охлократия», «быдло». Зависит от политического контекста.
У всех один и тот же джентльменский набор: Булгаков, Цветаева, Ахматова, эдакий переносный чемоданчик. У всех одни кумиры, только выясняется, что все хотят разного. Одни — свободы. Другие — кресла. Третьи — воровать. А что касается «совков», то все мы несем в себе эти гены. А те, кто всякий раз сообщает нам, что мы живем в «клоаке и дерьме», счастливо глядя при этом нам в глаза, потому что вроде бы он уже выбрался из клоаки, несут их в себе не менее, чем мы.
Дух разрушительства имеет свое объяснение. Разобрал же народ по кирпичику Бастилию. В символах тоталитаризма заключена большая отрицательная энергия. Хочется ее сбросить. Только как сбросить то, что является твоей историей? Наивна вера, что, разрушая идола, мы освобождаемся от самого явления. Оно было. Оно есть. Оно впиталось в наши поры. И вот орава взрослых людей наваливается на памятник. Сбрасывает с души тяжкий камень. Понимаю. Но хочу спросить: «Полегчало?»
Не все еще отравлено. Пока еще живем. А говорить: все погибло, все погибло…
Почему бы ни предположить, что технократическая генерация как Атлантида, уйдет и появится новая культура, новые лица, новые имена.
Да и сейчас есть ребята толковые и жадные до знаний. В какие это времена все поколение целиком шло в образованщину, в интеллигенцию? Никогда. Всегда в любом поколении водились дураки и было НЕСКОЛЬКО. Это общий закон. Его пока никто не отменял. Просто все происходит на нашем веку, на наших глазах и потому кажется, что такого еще никогда не было. Было. И валили отсюда хором и бунины, и георгии ивановы, и волошины… Ничего, выжили.
Леонид Филатов 1992 год
Это было наше обольщение в ту пору, что слово «свобода» – заветное, случись она – и всё станет на свои места. Не произошло. Ничего не может быть, грубо говоря, без вещей моральных. Ни свободы, ни несвободы. Вполне возможно, это христианские постулаты, но нужны и их носители. И я уверен: это не священники. Должны быть люди, которые живут в миру, во грехе и здесь противостоят мерзости.
Вообще-то любовь присутствует у меня во всех пьесах. А самая трогательная история еще не рассказана. Я хочу сделать такую историю по Шарлю Перро о спящей красавице. Она засыпает и остается по-прежнему восемнадцатилетней, а принц, с которым она обручена, стареет. Я хочу продлить время до невозможности, словно сто лет прошло. Ей 18, а ему 118! Он ее воскрешает, а сам умирает любя.
А еще сейчас я пишу пьесу под названием «Эликсир любви». Это средневековая история. Человек изобретает некий эликсир, чтобы его попробовала девушка, в которую он влюблен, и тоже в него бы влюбилась. Но ему никак не удается заставить выпить эликсир свою возлюбленную. Его хватает инквизиция, чтобы сжечь на костре за колдовство. И от смерти его спасает та самая девушка. Оказывается, инквизиторы поставили условие, если хоть одна из женщин согласится пойти с ним в огонь, казнь будет отменена. И никто не соглашается кроме той самой девушки, ради которой он и изобрел этот эликсир. Оказывается, она его уже давно любила и без всякого эликсира, просто боялась признаться.
Спасибо Нине. Все эти годы она всегда была рядом, по всем реанимациям со мной путешествовала. Жила со мной в одной палате и во время первой операции, и во время второй. Мы никогда не ссоримся. Нам вдвоем всегда было хорошо, даже когда совсем плохо было. Она вообще молодец, в секунду сообразила, как действовать. Я совсем не ожидал от нее столь быстрой реакции, может потому, что знал Нину только в ситуации некоторого благополучия. А для того чтобы человек «обозначился» в той или иной мере, нужна драма, трагедия. Никогда не предполагал, что моя беспечная, легкая жена в состоянии стать настоящим товарищем. Я, конечно, не думал, что она меня бросит. Но то, что она с головой влезла в мою жизнь, оставила все: театр, домашние заботы, все, что только можно и занималась только мной, меня поразило. Когда всем было ясно, что я — практически труп, она упрямо возилась со мной, и ни разу ни одной слезинки у нее не было. Это она, только она меня вытащила, когда я почти за край шагнул.
В некогда белом халате ты у кровати сидишь.
Топят в больнице не очень, воду дают не всегда,
Близится хмурая осень, злые идут холода.
В небе внезапно погасла, искры рассыпав, звезда.
Милая, ты не пугайся, я не умру никогда.
Надо бултыхаться до последнего
Инсульт — слово страшное, а сам по себе как бы страшен не был, ничего особенного. Речь невнятная стала, реакции заторможенные. Знающие люди сказали: инсульт. Слава Богу, оказался всего лишь микроинсульт. Но меня впечатлило. Потом я как-то свыкся, продолжал работать. Но постепенно выяснилось, что это уже невозможно. Три года я был как бы вне жизни.
Противно мне было это время. И я свою злость попытался превратить в некий сантимент. Злых и без меня много.
Так и возникла идея делать передачу о молодых, безвременно ушедших, которые знали вкус славы, а умирали — пять человек за гробом.
_«Любимый, солнышко мое сероглазое, золотоволосое, самый любимый в мире, сердечко мое нежное. Прости за обилие всяких безвкусных слов… Ты самая добрая, самая ласковая. Не предавай меня, не остывай ко мне. Никаких испытаний я больше не выдержу. Давай обойдемся без них, ладно? И облегчать ничего не надо. Легко живут многие, а любовь, к сожалению, посещает немногих. За нее надо держаться. Потому что, если есть на свете что-то, за что можно умереть, то только за любовь. Любовь и есть наша с тобой жизнь, наша биография, а все остальное – пошлость. Жду тебя. Приезжай скорей…»
из письма Леонида Филатова- Нине Шацкой
СТИХИ ЛЕОНИДА ФИЛАТОВА
— Вот вы говорите, что слезы людские — вода? — Да.
— Все катаклизмы проходят для вас без следа? — Да.
— Христос, Робеспьер, Че Гевара для вас — лабуда? — Да.
— И вам все равно, что кого-то постигла беда? — Да.
— И вам наплевать, если где-то горят города? — Да.
— И боли Вьетнама не трогали вас никогда? — Да.
— А совесть, скажите, тревожит ли вас иногда? — Да…
— Но вам удается ее усмирить без труда? — Да.
— А если разрушили созданный вами семейный очаг? — Так…
— Жестоко расправились с членами вашей семьи? — И.
— И вам самому продырявили пулею грудь? — Жуть!
— Неужто бы вы и тогда мне ответили «да»? — Нет!
— А вы говорите, что слезы людские вода? — Нет!
— Все катаклизмы проходят для вас без следа? — Нет!
— Так значит вас что-то тревожит еще иногда? — Да, Да, Да
В пятнадцать лет, продутый на ветру
Газетных и товарищеских мнений,
Я думал: «Окажись, что я не гений, —
Я в тот же миг от ужаса умру. »
Садясь за стол, я чувствовал в себе
Святую безоглядную отвагу,
И я марал чернилами бумагу,
Как будто побеждал ее в борьбе!
Когда судьба пробила тридцать семь.
И брезжило бесславных тридцать восемь,
Мне чудилось — трагическая осень
Мне на чело накладывает тень.
Но точно вызов в суд или собес,
К стеклу прижался желтый лист осенний,
И я прочел па бланке: «Ты не гений!» —
Коротенькую весточку с небес.
Я выглянул в окошко — ну нельзя ж,
Чтобы в этот час, чтоб в этот миг ухода
Нисколько не испортилась погода,
Ничуть не перестроился пейзаж!
Все было прежним. Лужа на крыльце.
Привычный контур мусорного бака.
И у забора писала собака
С застенчивой улыбкой на лице.
Все так же тупо пялился в окно
Знакомый голубь, важный и жеманный..
И жизнь не перестала быть желанной
От страшного прозренья моего’..
1984
Тает желтый воск свечи,
Стынет крепкий чай в стакане,
Где-то там, в седой ночи,
Едут пьяные цыгане
Полно, слышишь этот смех
Полно, что ты, в самом деле?
Самый белый в мире снег
Выпал в день твоей дуэли
Знаешь, где-то там вдали,
В светлом серпантинном зале
Молча встала Натали
С удивленными глазами
В этой пляшущей толпе
В центре праздничного зала
Будто свечка по тебе,
Эта женщина стояла
Встала и белым бела
Разом руки уронила
Значит, все-таки, была,
Значит, все-таки, любила!
Друг мой, вот вам старый плед
Друг мой, вот вам чаша с пуншем
Пушкин, Вам за тридцать лет
Вы совсем мальчишка, Пушкин!
Тает желтый воск свечи,
Стынет крепкий чай в стакане,
Где-то там, в седой ночи,
Едут пьяные цыгане
Не важно то, что вас нечаянно задели,
Не важно то, что вы совсем не из задир,
А важно то,что в мире есть еще дуэли,
На коих держится непрочный этот мир.
Не важно то, что вы в итоге не убиты,
Не важно то, что ваша злось пропала зря,
А важно то, что в мире есть еще обиды,
Прощать которые обидчику нельзя.
Не важно то, что вас мутит от глупой позы,
Не важно то, что вы стреляться не мастак,
А важно то, что в мире есть еще вопросы,
Решать которые возможно только так.
Не важно то, что для дуэли нет причины,
Не важно то, что ссора вышла из за дам,
А важно то, что в мире есть еще мужчины,
Которым совестно таскаться по судам.
У окна стою я, как у холста,
ах какая за окном красота!
Будто кто-то перепутал цвета,
и Дзержинку, и Манеж.
Над Москвой встает зеленый восход,
по мосту идет оранжевый кот,
и лоточник у метро продает
апельсины цвета беж.
У окна стою я, как у холста,
ах какая за окном красота!
Будто кто-то перепутал цвета,
и Дзержинку, и Манеж.
Над Москвой встает зеленый восход,
по мосту идет оранжевый кот,
и лоточник у метро продает
апельсины цвета беж.
Апельсины цвета беж.
Апельсины цвета беж.
ВИНО ИЗ ОДУВАНЧИКОВ
Меня сочтут обманщиком,
Да только я не лгу:
Вином из одуванчиков
Торгуют на углу.
Уж если одурачивать –
То как-нибудь хитро:
Вино из одуванчиков –
Ведь это же ситро!
Нашли же чем попотчевать
Доверчивый народ, –
А очередь, а очередь,
А очередь растёт.
Закройте вашу лавочку,
Не стоит тратить пыл!
Вина из одуванчиков
Никто ещё не пил.
Алхимики, не вам чета,
Тузы и короли
Вина из одуванчиков
Придумать не смогли.
Напрасно вы хлопочете,
Товар у вас не тот, –
А очередь, а очередь,
А очередь растёт.
Название заманчиво,
Однако не секрет:
Вина из одуванчиков
На белом свете нет!
Меня сочтут обманщиком,
Да только я не лгу:
Вином из одуванчиков
Торгуют на углу.
Вино, понятно, кончилось,
Киоск давно закрыт, –
А очередь, а очередь,
А очередь стоит.
Вот улетишь, парус наладишь.
Врач был латыш — светлый, как ландыш.
Сложим вот так белые руки.
Жизнь не берет нас на поруки.
Ангел стоял возле кровати,
Как санитар в белом халате,
Август стоял прямо над моргом,
Август дышал солнцем и морем.
Я уплывал в белой сирени.
У трубачей губы серели.
Это опять мамина странность.
Я же просил — без оркестрантов.
А над Москвой трубы дымили.
Стыл ипподром в пене и в мыле.
В тысячный раз шел образцово
Детский спектакль у Образцова.
И, притомясь, с летней эстрадки,
Мучали вальс те оркестранты.
Чей это гнев, или немилость?
В мире ничто не изменилось…
Я уплывал в белой сирени.
У трубачей губы серели.
Это опять мамина странность.
Я же просил — без оркестрантов
ЗОЛОТУХИНУ на 50 летие
Хотя тебе шарахнуло полвека,
Но хочется надеяться любя,
Еще сто лет советская аптека
Не будет покушаться на тебя.
И как тебя судьба не колотила
Тебя всегда спасали от хулы
Сибирская нахрапистость и сила
И крепкие алтайские мослы.
Ты славу взял за талию не слабо,
Аж синяки остались на боках,
Ведь слава, как ни кинь, а тоже баба,
И тоже ценит силу в мужиках.
Пусть эти пятьдесят прошли непросто,
И пусть хватало горестей с лихвой,
Спасибо, что тебе не девяносто,
А главное — спасибо, что живой!
С уважением и любовью.
Леонид Филатов
25 июня 1991 г
О не лети так, жизнь, слегка замедли шаг.
Другие вон живут, неспешны и подробны.
А я живу — мосты, вокзалы, ипподромы.
Промахивая так, что только свист в ушах
О, не лети так жизнь, уже мне много лет.
Позволь перекурить, хотя б вон с тем пьянчужкой.
Не мне, так хоть ему, бедняге, посочуствуй.
Ведь у него, поди, и курева то нет.
О, не лети так жизнь, мне важен и пустяк.
Вот город, вот театр. Дай прочитать афишу.
И пусть я никогда спектакля не увижу,
Зато я буду знать, что был такой спектакль
О, не лети так жизнь, я от ветров рябой.
Мне нужно этот мир как следует запомнить.
А если повезет, то даже и заполнить,
Хоть чьи-нибудь глаза хоть сколь-нибудь собой.
О не лети так жизнь, на миг хоть, задержись.
Уж лучше ты меня калечь, пытай, и мучай.
Пусть будет все — тюрьма, болезнь, несчастный случай.
Я все перенесу, но не лети так, жизнь.
Ничего, что я один,
Ничего, что я напился,
Где-то я необходим,
Только адрес позабылся.
Главнейшая забота для творца –
Не заиграться в роли до конца.
А публика – хоть расшибись в лепешку –
Не уважает гибель понарошку.
Ты можешь довести толпу до слез
Лишь в случае, когда умрешь всерьез.
Актеры – удивительное племя,
И если умирают, то на время,
Чтоб со слезами пота на лице
Успеть еще покланяться в конце.
У всех проблемы! Всем сегодня плохо!
Такие – государство и эпоха!
Но что же будет, если от тоски
Мы все начнем отбрасывать коньки?
Боюсь, что в суматохе бедный зритель
Не враз поймет, что умер исполнитель.
Один из наших братьев и сестер,
Простой его величество актер.
ВИСОКОСНЫЙ ГОД
Памяти ушедших товарищей
ПОСЛЕДНЕЕ СТИХОТВОРЕНИЕ Леонида Филатова
Леонид Филатов перед смертью подолгу лежал в больнице. После тяжёлой операции он мог сразу умереть, но продержался еще несколько лет – возможно, благодаря своей любимой внучке Оле, о которой на больничной койке написал такое светлое стихотворение:
Тот клятый год уж много лет, я иногда сползал с больничной койки.
Сгребал свои обломки и осколки и свой реконструировал скелет.
И крал себя у чутких медсестёр, ноздрями чуя острый запах воли,
я убегал к двухлетней внучке Оле туда, на жизнью пахнущий простор.
Мы с Олей отправлялись в детский парк, садились на любимые качели,
глушили сок, мороженное ели, глазели на гуляющих собак.
Аттракционов было пруд пруди, но день сгорал и солнце остывало
И Оля уставала, отставала и тихо ныла, деда погоди.
Оставив день воскресный позади, я возвращался в стен больничных гости,
но и в палате слышал Олин голос, дай руку деда, деда погоди…
И я годил, годил сколь было сил, а на соседних койках не годили,
хирели, сохли, чахли, уходили, никто их погодить не попросил.
Когда я чую жжение в груди, я вижу как с другого края поля
ко мне несётся маленькая Оля с истошным криком: » дедааа погодии…»
И я гожу, я всё ещё гожу и кажется стерплю любую муку,
пока ту крохотную руку в своей измученной руке ещё держу
ВЛАДИМИР КОЧАН о Леониде Филатове
— Когда я поступил в театральный (Щукинское училище), меня как иногороднего поселили в общежитие. И оказался я в комнате N39, где жил уроженец Ашхабада Леонид Филатов: словно судьба нас толкала друг к другу для появления каких-то песен, которые, так сказать, «внесут вклад в культурное наследие России». И вот через полгода появилась наша первая песня «Ночи зимние» о неудачной любви, кажется, у Филатова. В этой песне мы не гордились ни словами, ни музыкой, все было весьма незамысловато, но, тем не менее, она имела ошеломляющий успех в общаге, а потом и в институте. Через некоторое время хватило соображения понять, что, конечно, этот успех был обусловлен не качеством произведения, а тем, что оно попадало в резонанс с любовными настроениями студенческих масс. Поэтому к нам все приходили послушать, погрустить и выпить. И мы решили продолжать писать дальше.
Песни мы сочиняли в нашей комнате или на кухне, когда все уснут, чтобы никто в это время не готовил еду и не мешал. Сочиняли посреди картофельной шелухи, иллюстрируя собой (особенно Филатов) знаменитую ахматовскую строчку «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда».
АЛЕКСАНДР ВОЛОДИН о Леониде Филатове
«Перед нами большой, ни на кого не похожий Поэт. Читаешь его стихи. и кажется, что он уже все сказал и о себе, и о нас, читателях. Но оказывается – нет: вот еще о себе и еще о нас. Это Поэт, которого знали тысячи и тысячи людей, любящих кино и театр. Артист Леонид Филатов. Какими разнородными талантами он одарен!
Яркий кинорежиссер. Блистательный пародист. Сказочник. И все, что он делает – и печальное и мудрое, – на радость нам. И все же – он не разный в своих дарованиях.
Он – единое явление. Его поэзия создает образы душевной жизни людей, не похожих друг на друга, даже противостоящих друг другу. Это свойство истинного искусства”. “Мир – это театр”, – по слухам, говорил Шекспир. Читая стихи Леонида Филатова, каждый может сказать: мир – это и поэзия».
«. И некая верховная рука,
В чьей воле все кончины и отсрочки,
Раздвинув над толпою облака,
Выкрадывает нас поодиночке…
Но как-то верилось, что очередь его
Отодвигается на срок еще немалый
И легче становилось от того,
Что справедлив Владыка пятипалый.
Но перевернуты песочные часы,
Песок струится по кому-то дальше,
Кто следу(ю)щий? Его не воскресить!
Чья очередь теперь? Быть может наша?
ПОЭТ СЕРГЕЙ КАНЫГИН
Среди всех произведений Леонида Филатова мне нравятся прежде всего «О, не лети так, жизнь!», «В пятнадцать лет, продутый на ветру. «, «Может, это прозвучит резко. » (пародия на Роберта Рождественского) и «О, вряд ли кто-нибудь предполагал. » (пародия на Беллу Ахмадулину), а также «Таганка и Фитиль».
В имеющихся у меня двух сборниках Филатова я к числу самых лучших отношу легендарный «Сказ про Федота-стрельца», «Ипподром», «Песенку о приличном гражданине», «Мне захотелось выпить и поесть. » в стиле Д.Самойлова (из вариаций на тему мультфильмов «Ну, погоди!»), «Балладу о началах», «Провинциалку», «Рассказ о трёх беспутных приятелях», «Пенсионеров», «Песенку о ярмарке», «Будто синяя лошадь. «, «Зонг нового поколения»»Кукольный театр» и перевод «Песни крестьянина» Аннаберды Агабаева.