Мне казалось что тридцать лет
У меня в руках книжка стихов. Юлия Друнина. «В солдатской шинели». Издательство «Советский писатель». 1948 год. Это первая книга автора.
Книжечка маленькая, да и тираж всего 5000 экземпляров. А запомнилась, и крепко. Причина проста: как и в некоторых других первых книжках той поры, запечатлено время, встает судьба поколения.
Мой экземпляр — с дарственной авторской надписью. В ней шутливо говорится о солдатах «военно-лирических рот», а подпись гласит: «от сержантши запаса». Этой самоиронией автор пытается как бы смягчить высокую трагическую ноту книги.
Если бы теперешним взором проникнуть в тогдашний Литературный институт, мы были бы поражены открывшейся нам картиной. Среди примерно ста студентов, учившихся на всех пяти курсах, было несколько одноруких, несколько одноногих, один без обеих рук, другой без обеих ног. Был студент, потерявший в бою зрение. А уж просто раненых, контуженных, обмороженных — бессчетно. И еще были девушки, которых никто не призывал, которые сами пробились на фронт и прошли сквозь войну, — битые, стреляные. В числе их была и Друнина, — как все ее тогда называли — Юлька.
И ведь все это было в порядке вещей, воспринималось как обычное дело, это никого не удивляло, не умиляло. Ни о каких скидках, снисхождении — и мысли не было. Наоборот, в литературных делах и оценках все были по отношению к себе и друг к другу предельно требовательны и суровы. Не случайно Литературный институт тех времен дал немало всем известных ныне художников.
Тогда никто не говорил: «героическое поколение». Это стали говорить потом. Это уже потом поразились. Друнина написала через несколько лет после войны:
Мне казалось что тридцать лет
До чего ж я была смешной!
Тридцать минуло мне весной.
Так же радостно нынче мне
Кочевать по родной стране.
Re: Любимые стихотворения
Re: Любимые стихотворения
Re: Любимые стихотворения
все говорят, что я еще мала.
не доросла/Ты скоро все поймешь.
все говорят, вскружилась голова.
вокруг смеются: «Нового найдешь».
и я не знаю, где найти ответ
и нужно ли вообще им отвечать.
ах, люди, сколько подождать мне лет,
чтоб можно было от любви страдать?
я голову тихонько опущу
и побреду среди людей «больших».
и если бы ты знал, как я хочу
найти твое лицо среди чужих.
ну а потом. дела. заботы
(как и бывает на земле)
чтоб ощутить кураж полета,
Она летала на метле…
ВИЗАЖИСТ. Все виды профессионального макияжа, оформление и покраска бровей
Re: Любимые стихотворения
Re: Любимые стихотворения
Re: Любимые стихотворения
рисовать губами по твоей спине звезды
млечный путь
будь
пожалуйста, будь
моей самой светлой мыслью
самым ярким светом
выдумай нашу с тобой планету
расскажи каким будет наше лето
через пару десятилетий
и о том как раздражают дети
при свете
танцуй со мной свои тихие вальсы
замыкай на моей шее пальцы
не давай мне ночью уснуть
будь
пожалуйста, будь
моим дымом в легких
легких, как твой первый
(в меня)
вдох
ночью того февраля
когда все улыбки становились для
тебя
и от твоего тепла поднималась в термометре ртуть
черт возьми..
будь
пожалуйста, будь
гудками длинными в телефонной трубке
продолжением сна каждое утро
робким шепотом над моим ухом
свежим ветром, когда так сухо
досуха. выпевай же меня до дна
будь же навсегда. навсегда моей А.
заполняй собой мою (слева) грудь
я прошу
будь
Re: Любимые стихотворения
И нечего тут добавить. Ты просто меня не любишь,
а все эти «жили-были» оставь для своих подружек.
Рассказывай, как мегера тебя привела к обрыву,
как долго висел на пальцах, пока были чувства живы.
Рассказывай, как плохая /а может, совсем ни к черту?/
твою бездонную душу томила как воздух спертый,
как ты, благородный бетмен, на крыльях спешил на помощь,
а эта, простите, мымра ждала внеземных сокровищ.
Рассказывай, ты ведь можешь, пусть слушают, пусть поверят,
поймут и раскроют настежь в бесцельное завтра двери,
ресницами хлопнув, выпьют из рук твоих лживого яда.
Ты просто меня не любишь. Но знаешь, уже и не надо.
Кто сейчас на конференции
Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 0
Мне казалось что тридцать лет
Планета «Юлия Друнина» или История одного самоубийства
Не хочу идеализировать ее,
делать из нее икону, не хочу
ни обелять, ни очернять —
хочу рассказать о том, какой
Все было учтено, все было благородно, красиво и романтично…
Как романтик, она нередко писала о Космосе, о необъятной Вселенной:
А землячкой ей стала не звезда, а планета. Другая планета. Крымские астрономы Николай и Людмила Черных открыли новую малую планету, получившую порядковый номер 3804, и назвали ее именем Юли. Это не только естественно вписывается в ее жизнь, но и говорит о том уважении и любви, которые живут в сердцах ее читателей и почитателей…
Этой небольшой книжкой издательство «Звонница-МГ» обращает читателя к лику поэзии, а поэзию — к ее читателям.
Юлия Друнина — герой и один из авторов этой книги — однажды сказала: «Не может быть поэта без судьбы». И тем самым подсказала нам, какие книги нужно издавать, какие книги встретят отзвук в сердцах читателей.
Как сказал в предисловии к двухтомнику Ю. Друниной (Избранное — М., Худож. лит., 1989) Марк Соболь: «Не зная времени и среды, которые сформировали поэта, читателю затруднительно в полной мере проникнуть в его творчество». И эта мысль по-своему отражена в конструкции книги: сначала — рассказ о поэте и его судьбе, затем — стихи.
Планета «Юлия Друнина»
Мы встретились в конце 1944 года в Литературном институте имени А. М. Горького.
После лекций я пошел ее провожать. Она, только что демобилизованный батальонный санинструктор, ходила в солдатских кирзовых сапогах, в поношенной гимнастерке и шинели. Ничего другого у нее не было. И, хотя позже, в 1948 году, писала:
мне казалось, что это ее нисколько не смущало — она привыкла к такой одежде настолько, что не придавала ей никакого значения…
По дороге мы взахлеб читали друг другу стихи — тогда в Литинституте это было принято, считалось нормальным, хотя многие прохожие посматривали на нас с любопытством, а то и с удивлением. А поскольку большинство стихов было посвящено войне, мы заговорили и о фронте…
Потом вдруг случайно перенеслись в довоенное время. И обнаружилось, что в конце тридцатых годов мы оба ходили в литературную студию при Доме художественного воспитания детей, которая помещалась в здании Театра юного зрителя. Вспомнили руководителей студии — поэта-переводчика Бориса Иринина, прозаика Исая Рахтанова, своих товарищей-студийцев, вспомнили, как нередко пропускали занятия, чтобы посмотреть какой-нибудь спектакль. А «Тома Кэнти» смотрели даже вместе…
Это было в конце тридцатых годов.
Теперь нам было по двадцать лет. Она была измучена войной — полуголодным существованием, была бледна, худа и очень красива. Я тоже был достаточно заморенным. Но настроение у нас было высоким — предпобедным…
Через несколько дней мы сбежали с лекций, и я снова провожал ее. Мы зашли к ней домой. Она побежала на кухню и вскоре принесла мне тарелку супа. Извинилась, что нет хлеба. Я спросил:
— Я свою долю съела на кухне. И больше не хочу…
Суп был сильно пересолен, имел какой-то необычный темно-серый цвет. На дне тарелки плавали мелкие кусочки картошки. Я проглотил его с большим удовольствием, поскольку был голоден…
Только через пятнадцать лет, когда мы развелись и пошли после суда в ресторан — обмыть эту процедуру, она призналась:
— А ты помнишь, как я тебя угощала супом?
— А знаешь, что это было.
Оказалось, что это был вовсе не суп, а вода, в которой ее мать варила картошку «в мундирах». А Юля, не зная этого, подумала, что это грибной суп. И только потом при разговоре с матерью все выяснилось.
— Что же ты сразу-то не сказала мне об этом?
— Мне было стыдно, и я думала, что если ты узнаешь это, у нас могут испортиться отношения.
Смешно, наивно, но ведь и трогательно…
Юлия Друнина была человеком очень последовательным и отважным. Выросшая в городе, в интеллигентной семье, она вопреки воле родителей девчонкой в 1942 году ушла на фронт. В самое трудное время. И в самый неблагоустроенный род войск — в пехоту:
После тяжелого ранения — осколок едва не перерезал сонную артерию, прошел в двух миллиметрах от нее — снова ушла на фронт добровольцем. Под обстрелы. В холод и грязь[1]…
Мы были студентами второго курса, когда у нас родилась дочь Лена. Ютились в маленькой комнатке, в общей квартире, жили сверхбедно, впроголодь. Приходилось продавать одну карточку, чтобы выкупить продукты на остальные, хотя и на них получали не очень густо. А дочка, тяжело переболев в первые месяцы, нормально росла, отличаясь отменным аппетитом. Случалось, что она прибегала на кухню и, если там находилась плошка с варевом, предназначенным для соседской кошки, мгновенно расправлялась с ним…
Читала Юля много, но бессистемно. А к занятиям в институте относилась с большой прохладцей, как и я, хотя суть многих лекций схватывала на лету.
Помню, на этой почве у нас было немало забавных случаев.
Как-то, готовясь к экзамену по языкознанию, мы решили повторить пройденное втроем: она, Аркадий Рывкин и я.
Зачитал нам Аркадий несколько ответов на вопросы, вошедшие в экзаменационные билеты, хотел двинуться дальше, а Юля говорит:
— Вы как хотите, а я пойду спать!
Кстати, ее постоянно мучила бессонница. Она трудно засыпала…
Через полчаса занятий и я не вынес этого мучения — отправился спать. Аркадий один сидел над учебником еще три часа. На следующий день результаты экзамены были такими: Юля получила пятерку, я — тройку, Аркадий — двойку.
После экзамена он заявил:
— Больше я готовиться не буду.
Не менее занятный случай произошел с нами, когда мы сдавали экзамен по древнегреческой литературе.
Мы одновременно взяли экзаменационные билеты и сели рядом за стол. Познакомились с вопросами, и оказалось, что ответить на них нам будет весьма трудно. Но у нас были спасительные шпаргалки. Только мы обратились к ним, началось полное солнечное затмение. Шпаргалки были написаны мельчайшим убористым почерком, и мы никак не могли прочитать их.
Экзаменовавший нас замечательный знаток древнегреческой литературы профессор Сергей Иванович Радциг обратился к Юле:
— Товарищ Друнина, вы готовы отвечать?
— Нет, мне еще надо несколько минут для подготовки.
Я мог бы подробнее рассказать об этом. Однако, думаю, Юлия сделала это лучше меня — почитатели ее таланта все узнают из ее автобиографии. (См.: Друнина Ю. Избранное — М., Худож. лит., 1989.)
Мне казалось что тридцать лет
Мировая Поэзия запись закреплена
Мне казалось, что тридцать лет —
Это глаз потускневший свет,
Это стайки морщин у рта,
Это молодость прожита.
Не захочется, мол, тогда
Видеть новые города:
Собираться да брать билет —
Это просто лишь в двадцать лет!
Разонравится в тридцать мне
На упрямом скакать коне,
Упиваясь ветрами всласть, —
Эдак можно ведь и упасть!
Тридцать — это когда не жди
На свиданье меня в дожди.
До чего ж я была смешной!
Тридцать минуло мне весной.
Так же радостно нынче мне
Кочевать по родной стране.
Так же скорость меня зовет —
О, степных скакунов полет!
Так же щеки мои горят,
Если их обожжет твой взгляд.
Текст книги «Избранные произведения в двух томах.Том 2.Стихотворения (1942–1969)»
Автор книги: Юлия Друнина
Поэзия
Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)
МОЛОДОСТЬ
Мне казалось, что тридцать лет —
Это глаз потускневший свет,
Это стайки морщин у рта,
Это молодость прожита.
Не захочется, мол, тогда
Видеть новые города:
Собираться да брать билет —
Это просто лишь в двадцать лет.
Разонравится в тридцать мне
На упрямом скакать коне,
Упиваясь ветрами всласть —
Эдак можно ведь и упасть!
Тридцать – это когда не жди
На свиданье меня в дожди…
До чего ж я была смешной!
Тридцать минуло мне весной.
Так же радостно нынче мне
Кочевать по родной стране.
Так же скорость меня зовет —
О, степных скакунов полет!
Так же щеки мои горят,
Если их обожжет твой взгляд…
«Мне счастье казалось далекой дорогой…»
Мне счастье казалось
Далекой дорогой,
Мне счастье казалось
Неясной тревогой,
Неясной тревогой,
Зовущей куда-то
Из теплой квартиры
В районе Арбата.
Такая тревога
Мне с детства знакома.
О, бешенство молний!
Ворчание грома!
Мне счастье казалось
Парнишкой плечистым,
Упрямо бредущим
Путем каменистым.
Я с ним бы делила
И тяжесть рюкзака,
И радость короткого бивуака.
Ладони у парня
И нежны и грубы…
О, горные ночи!
Соленые губы!
«Мне один земляк в сорок пятом…»
Мне один земляк
в сорок пятом
Возле Одера,
у костра,
Так сказал:
«О простых солдатах
Дома ты не забудь,
сестра!»
– Эх, земляк,
до чего ж ты странный,
Как же я позабыть смогу
Тех,
кому бинтовала раны,
Тех,
с кем мерзла в сыром снегу?
Эх, земляк,
как же я забуду
Этот горький дымок костра.
Если в жизни придется худо,
Помни —
есть у тебя сестра.
«О, Россия. »
О, Россия!
С нелегкой судьбою страна…
У меня ты, Россия,
Как сердце, одна.
Я и другу скажу,
Я скажу и врагу —
Без тебя,
Как без сердца,
Прожить не смогу…
«На углу, под часами…»
На углу, под часами,
Надрывается ветер,
На углу, под часами,
Кто-то так написал:
«Почему не пришел ты,
Хороший мой Петя?
Что случилось?
Ждала я…
Четыре часа».
Я прочла эти строки
И сердце заныло,
И на время
Свои позабыла дела.
Я представила ясно,
Как все это было,
Как «хорошего Петю»
Девчонка ждала…
На углу, под часами,
Надрывается ветер,
На ветру заметался
Суховатый снежок.
Очень хочется верить,
Что хороший ты, Петя,
И что ты не пришел,
Потому что не смог.
Я скоро уеду в город,
А жалко – весна идет.
Уже на лесных озерах
Потрескался звонкий лед.
Уже на полях пушистых
Осел потемневший снег,
И ветер сырой неистов,
И кровь ускоряет бег.
Порою бессонной ночью
Я слышу едва-едва,
Как рвется из тесных почек
Молоденькая листва.
И жалко зимы немного,
И радостно нынче мне…
А грач до смешного строго
Идет по моей лыжне.
«Я люблю тебя, Армия…»
Я люблю тебя, Армия —
Юность моя!
Мы – солдаты запаса,
Твои сыновья.
Позабуду ли, как
В сорок первом году
Приколола ты мне
На пилотку звезду?
Я на верность тебе
Присягала в строю,
Я на верность тебе
Присягала в бою.
С каждым днем
Отступала на запад война,
С каждым днем
Подступала к вискам седина.
Отступила война.
Отгремели бои.
Возвратились домой
Одногодки мои.
Не забуду, как ты
В сорок пятом году
От пилотки моей
Отколола звезду.
Мы – солдаты запаса,
Твои сыновья…
Я люблю тебя, Армия —
Юность моя!
«Ах, детство. »
Ах, детство!
Мне, как водится, хотелось
Во всем с мальчишками
Быть наравне.
Но папа с мамой
Не ценили смелость:
«Ведь ты же девочка!» —
Твердили мне.
«Сломаешь голову,
На крыше сидя.
Бери вязанье
Да садись за стол».
И я слезала с крыши,
Ненавидя
Свой женский, «слабый»,
Свой «прекрасный» пол.
Ах, детство!
Попадало нам с тобою —
Упреки матери, молчание отца…
Но опалил нам лица ветер боя,
Нам ветер фронта опалил сердца.
«Ведь ты же девочка!» —
Твердили дома,
Когда сказала я в лихом году,
Что, отвечая на призыв райкома,
На фронт солдатом рядовым иду.
С семьей
Меня отчизна рассудила —
Скажи мне, память,
Разве не вчера
Я в дымный край окопов уходила
С мальчишками из нашего двора?
В то горькое,
В то памятное лето
Никто про слабость
Не твердил мою…
Спасибо, Родина,
За счастье это —
Быть равной
Сыновьям твоим в бою!
«В каком-нибудь неведомом году…»
В каком-нибудь неведомом году
Случится это чудо непременно:
На Землю нашу, милую Звезду,
Слетятся гости изо всей Вселенной.
Сплошным кольцом землян окружены
Пройдут они по улицам столицы.
Покажутся праправнукам странны
Одежды их и неземные лица.
На марсианку с кожей голубой
Потомок мой не сможет наглядеться.
Его земная грешная любовь
Заставит вспыхнуть голубое сердце.
Его земная грешная любовь
И марсианки сердце голубое —
Как трудно будет людям двух миров!
Любимый мой, почти как нам с тобою.
«Как порой мы дрожим…»
Как порой мы дрожим
Над красивой стекляшкой —
Над хрустальною вазой,
Над фарфоровой чашкой,
В то же время,
Почти свой покой не нарушив,
Разбиваем сердца
И уродуем души…
Иногда я хочу
Тебе крикнуть тревожно:
– Мой любимый,
Ведь я не стекло —
Осторожно!
«Во второй половине двадцатого века…»
Во второй половине двадцатого века
Два хороших прощаются человека —
Покидает мужчина родную жену,
Но уходит он не на войну.
Ждет его на углу, возле дома, другая,
Все глядит на часы она, нервно шагая…
Покидает мужчина родную жену —
Легче было уйти на войну!
«В голом парке коченеют клены…»
В голом парке коченеют клены.
Дребезжат трамваи на кругу.
Вот уже и номер телефона
Твоего я вспомнить не могу…
До чего же неуютно, пусто.
Все покрыто серой пеленой.
И становится немножко грустно,
Что ничто не вечно под луной…
«Хорошо по крепкому морозу мне бежать…»
Хорошо по крепкому морозу
Мне бежать по улицам чуть свет.
Хорошо!
Но, может, будет поздно
Так вот бегать через десять лет…
Потому-то каждую минуту
Тороплюсь у жизни я отнять.
Пусть дорога то взлетает круто,
То под гору падает опять.
Пусть порой и мучаюсь, и плачу.
Ну и что же – горе не беда!
Веру в то, что жизнь моя – удача,
Я не потеряю никогда!
«Колесам сердца лихорадочно вторят…»
Колесам сердца лихорадочно вторят,
Сползает дымок под откос.
Навстречу ли счастью,
Навстречу ли горю
Торопится паровоз?
О, вечная смена разлук и свиданий!
Догоним ли счастье мы, друг?
А может быть,
Счастье и есть ожиданье —
Колес и сердец перестук.
«Если б можно было на вокзале…»
Если б можно было на вокзале,
Перед тем как отправляться в путь,
В камере храненья все печали
На руки приемщику столкнуть.
Посмотрел бы он на них лениво,
Не спеша наклеил ярлыки.
Стала бы я временно счастливой,
Временно свободной от тоски.
Налегке войдя в мирок вагонный
(Пусть на месяц, пусть не на года),
Стала б хохотушкою, влюбленной
Только в реки, села, города.
«Ржавые болота…»
Ржавые болота,
Усталая пехота
Да окоп у смерти на краю…
Снова сердце рвется
К вам, родные хлопцы,
В молодость армейскую мою.
Ржавые болота,
Усталая пехота,
Фронтовые дымные края…
Неужели снова
Я с тобой, суровой,
Повстречаюсь, молодость моя.
МОЕ ПОКОЛЕНИЕ
С тобой мы не встречались, Ленин,
Мы с беляками не дрались.
Но только наше поколенье
Входило тоже с боем в жизнь.
Пусть мы не били из орудий
В раззолоченные дворцы —
Зато мы защитили грудью
Все то, что дали нам отцы.
Не испугаешь нас грозою —
Мы знали сорок первый год.
Дочь поколенья, наша Зоя,
Босая шла на эшафот.
Да, многие ушли… Над вами
Шумят года и ковыли…
Но те, кто выжили, как знамя
Любовь и Верность пронесли.
Не испугаешь нас грозою,
Давно нас закалила жизнь.
На плечи поколенья Зои,
Отчизна, смело обопрись!
ЗЕМЛЯЧКА
Сказки детства… Многие забыты.
Только мне забыть не довелось,
Как тоскует голос Аэлиты,
Как глядит в ночное небо Лось.
«– Сын земли! Откликнись!
Где ты? Где ты. »
Или это кровь в ушах поет,
Или голосом другой планеты
Нас зовет Вселенная в полет.
Подожди, Вселенная, немного:
Оторвавшись от родной земли,
Устремятся в звездную дорогу
Русские ракеты-корабли.
Звездный путь. И он сегодня начат…
Здравствуй, сказка детства! Я горда
Тем, что мне приходится землячкой
Только что рожденная звезда!
У ПРИЕМНИКА
В тесной коробке этой —
Лондон, Нью-Йорк, Мадрид:
Зеленый глазок планеты
Дочке в глаза глядит.
В тихой московской квартире,
В комнате голубой,
Слышится голос Алжира —
Песня идущих в бой.
У девочки сжалось сердце,
Гневно лицо горит:
Так вот когда-то в детстве
Слушали мы Мадрид.
«Жизнь моя не катилась величавой рекою…»
Жизнь моя не катилась
Величавой рекою —
Ей всегда не хватало
Тишины и покою.
Где найдешь тишину ты
В доле воина трудной.
Нет, бывали минуты,
Нет, бывали секунды:
За минуту до боя
Очень тихо в траншее,
За секунду до боя
Очень жизнь хорошеет.
Как прекрасна травинка,
Что на бруствере, рядом!
Как прекрасна. Но тишь
Разрывает снарядом.
Нас с тобой пощадили
И снаряды и мины.
И любовь с нами в ногу
Шла дорогою длинной.
А теперь и подавно
Никуда ей не деться,
А теперь наконец-то
Успокоится сердце.
Мне спокойно с тобою,
Так спокойно с тобою,
Как бывало в траншее
За минуту до боя.
«Веселится щедрый ливень лета…»
Веселится щедрый ливень лета,
Овладев столицей в пять минут.
Прикрывая голову газетой,
В панике прохожие бегут.
Девушка до ниточки промокла,
Но идет, как прежде, не спеша.
А глаза распахнуты, как окна, —
В этих окнах светится душа.
Вот она дошла до парапета,
Вот остановилась у моста,
Вся сама как щедрый ливень лета —
Весела, стремительна, чиста.
«Я раздвинула шторы…»
Я раздвинула шторы —
Ночь закончилась,
Как оказалось.
До чего ж ты легка, —
От бессонной работы
Усталость!
Как сегодня светло
На душе и в квартире!
Не беда, что в итоге
Останется строчки четыре.
Может, нет ничего
Бескорыстней, чем это —
Над стихами всю ночь
Просидеть до рассвета,
Хоть никто не неволит
Работать ночами,
Хоть никто не стоит,
Торопя, за плечами,
Хоть в итоге останется
Строчки четыре…
Как сегодня светло
На душе и в квартире!
АХ, ДОРОГА…
Ах, дорога, дорога, вот она —
Развернулась во всей красе.
На колеса опять намотана
Бесконечная лента шоссе.
Ах, дорога… Шуршат колеса.
Воздух плотен, прохладен, чист.
Взглянет встречный водитель косо,
И опять – только ветра свист.
И опять… Будто нет на свете
Ни забот, ни тревог, ни страстей —
Только гулкий, упругий ветер,
Вечный спутник больших скоростей.
«Я из себя несчастную не строю…»
Я из себя несчастную не строю:
Есть дело,
Есть любовь
И есть друзья.
Что из того,
Что быт мой неустроен?
Нам неромантиками быть нельзя.
Быт неустроен?
Ну и слава богу!
Не это ль вечной юности залог?
Мы молоды,
Покуда нас в дорогу
Еще зовет походный ветерок,
Покуда снятся поезда ночами,
Покуда скучным кажется покой.
А коль любовь
Нас держит на причале…
Подумать надо о любви такой!
«Я люблю это время…»
Я люблю это время,
Когда с рюкзаками
Уезжают студенты
На практику и в экспедиции.
Я люблю это время,
Хотя за моими плечами
Не семнадцать,
Не двадцать
И даже не круглые тридцать.
О походная юность,
Подруга моя дорогая!
Где меня ты покинула?
Как мы простились с тобою?
В торопливо отрытых
Ячейках переднего края?
На ничейной земле?
После первого боя?
Чем была моя юность?
Смертями друзей.
Канонадой.
Городами и селами,
Утонувшими в дыме…
Может быть, потому,
Что не прожита юность
Как надо,
И сердца у солдат
Остаются навек молодыми…
ТЕБЕРДА
Вспоминаю знойные долины,
Вспоминаю вечные снега.
Вьется, вьется лента серпантина,
Теберды петляют берега.
И над этой развеселой речкой,
Что всегда волнуется, спешит,
Абазинка, стройная как свечка,
Плакала, обняв рукой самшит.
Так ты мне запомнилась навеки,
Так вошла мне в сердце, Теберда, —
Слезы и смеющиеся реки;
Снег и солнце,
Радость и беда.
…Я теперь на Севере.
Так что же?
Душу в том оставила краю,
В тех долинах,
В тех горах,
Похожих
На любовь твою.
«Я не привыкла, чтоб меня жалели…»
Я не привыкла,
Чтоб меня жалели,
Я тем гордилась, что среди огня
Мужчины в окровавленных шинелях
На помощь звали девушку —
Меня…
Но в этот вечер,
Мирный, зимний, белый,
Припоминать былое не хочу,
И женщиной —
Растерянной, несмелой —
Я припадаю к твоему плечу.
МОРЯЧОК
Морячок идет по городу —
Бескозырка,
Брюки клеш.
Он вышагивает гордо:
Понимает, что хорош.
Ах, походочка вразвалку,
Блеск надраенных штиблет
Шутят девушки:
– Как жалко,
Что матросу… десять лет!
РЖАВЧИНА
Я любила твой смех,
Твой голос.
Я за душу твою
Боролась.
А душа-то была
Чужою,
А душа-то была
Со ржою.
Но твердила любовь:
«Так что же?
Эту ржавчину
Уничтожу».
Были бури.
И были штили.
Ах, какие пожары
Были!
Только вот ведь
Какое дело —
В том огне
Я одна горела:
Ржа навеки
Осталась ржою,
А чужая душа —
Чужою…
МЕЩАНКА
Откуда в толстухе курносой,
Недавно к нам въехавшей в дом,
Так много мещанского форсу?
Соседкам кивает с трудом.
Горда с подчиненными мужа,
К ней с просьбой о соли не лезь.
Что слабую голову кружит,
Откуда нерусская спесь?
…Работница моет посуду,
Скучает «сама» у окна…
Откуда такая, откуда?
Во всем нашем доме одна!
Идут пересуды по жакту,
Мальчишки хохочут опять:
«Такой бы ворочать, как трактор,
На ней бы возить да пахать!»
И правда – из девочки слабой
Она превратилась теперь
В огромную дюжую бабу,
Едва проходящую в дверь.
И пусть поправлялась бы с миром —
Была бы душой хороша!
Да жалко и страшно, что жиром
Порой заплывает душа…
О НАШЕЙ ЮНОСТИ
Сорваны двери с петель.
Порохом воздух пропах.
Гудит революции ветер
В оборванных проводах.
Сухо щелкают пули
В стены глухих домов.
Красногвардейцы уснули
Возле ночных костров.
В кожанке, в кепке мятой
У боевых пирамид
Красногвардеец Ната
На карауле стоит.
Где-то в ночи таятся
Последние юнкера.
Девушке восемнадцать
Исполнилось лишь вчера.
Смотрю на нее сквозь годы
И юность свою узнаю:
Идут ополченцев взводы,
В нестройном идут строю.
Неспевшимися голосами
Поют о священной войне.
И полковое знамя
Мечется в вышине.
В большом полушубке овчинном
Девчонка идет с полком,
Подтягивая мужчинам
Простуженным голоском.
Юность! Легко шагая,
Ты скрылась навек в огне.
Но вышла юность другая
Сегодня навстречу мне.
Поземка метет и кружит —
В тайге не найти дорог.
Дрожит от сибирской стужи
Палаточный городок.
По Цельсию снова тридцать.
Работа здесь нелегка.
Снимешь на миг рукавицу —
Белеет твоя рука.
Морозами продубленная,
Земля – лишь коснись – поет.
Здесь первые эшелоны
Возводят в тайге завод.
И стужа напрасно тужится,
Все ветры в бой побросав:
Стоит, словно памятник мужеству,
Девушка на лесах.
Я взгляда не отрываю
От девушки в вышине —
То юность моя боевая
Машет рукою мне.
ШЕСТИДЕСЯТЫЕ
«Кто говорит, что умер Дон-Кихот. »
Кто говорит, что умер Дон-Кихот?
Вы этому, пожалуйста, не верьте:
Он неподвластен времени и смерти,
Он в новый собирается поход.
Пусть жизнь его невзгодами полна —
Он носит раны, словно ордена!
А ветряные мельницы скрипят,
У Санчо Пансы равнодушный взгляд —
Ему-то совершенно не с руки
Большие, как медали, синяки.
И знает он, что испокон веков
На благородстве ловят чудаков,
Что прежде, чем кого-нибудь спасешь,
Разбойничий получишь в спину нож…
К тому ж спокойней дома, чем в седле…
Но рыцари остались на земле!
Кто говорит, что умер Дон-Кихот?
Он в новый собирается поход!
Кто говорит, что умер Дон-Кихот?
«Мы – современники ракетных…»
Мы – современники ракетных,
Летящих к звездам кораблей.
Что нам, казалось бы, до бедных
Курлыкающих журавлей?
А может, вправду устарели,
А может, вправду не нужны
И соловьев полночных трели,
И плеск волны,
И блеск луны?
Неправда!
Мы не стали суше:
Чем ближе до чужих миров,
Тем горячее в наших душах
К земной поэзии любовь.
И знаю я, что мой праправнук
На Марсе затоскует вдруг
О Черном море,
Волжских плавнях,
О птицах, что летят на юг.
И будет он тревожным взглядом
Искать в космической дали
Свою любовь,
Свою отраду —
Свою шестую часть земли.
«Ты помнишь? – в красное небо…»
Ты помнишь? – в красное небо
Взлетали черные взрывы.
Ты помнишь? – вскипали реки,
Металлом раскалены.
Каждое поколение
Имеет свои призывы:
Мы были призывниками
Отечественной войны.
В буре больших событий
Люди быстрее зреют:
Мы Родине присягали
В неполных семнадцать лет.
Дружили в боях вернее,
Любили в боях острее,
Сильнее горело сердце,
Стуча в комсомольский билет.
Сердце всю жизнь не может
Так беспокойно биться —
Больно такому сердцу,
Тесно ему в груди…
Други мои, ровесники,
Нам ведь уже за тридцать!
Други мои, ровесники,
Молодость позади!
Кажется, нам простительно
Немного увязнуть в быте.
Други мои, ровесники,
Кажется, не секрет,
Что даже призыв эпохи,
Ветер больших событий,
В тридцать не так волнует,
Как в восемнадцать лет…
Что ж так меня тревожит
Голос локомотива?
Что же зовут, как в юности,
Дорожные огоньки?
Да, каждое поколение
Имеет свои призывы,
Но мы, поколение воинов, —
Вечные призывники.
СТИХИ О ЛЮБВИ
Город начинается
С палаток,
С неуюта,
С песни молодой
И с того, что бегают ребята
По утрам на речку за водой.
А любовь?
Где у любви начало?
Вместе с нами,
Верность нам храня,
Ты, любовь,
По стройкам кочевала,
Грелась у походного огня.
…Город начинается
С ошибок —
Там прорабы жизнь клянут свою
Город начинается
С улыбок,
Город начинается
В бою.
В том бою
Сдвигают с места горы,
Словно боги,
Создают моря.
…И любовь мы строили,
Как город, —
Ошибаясь,
Радуясь,
Горя.
Мы окрестим
Наших рук созданье:
Будет в новом городе у нас
Площадь Верности,
Проспект Признанья,
Будет улица Влюбленных Глаз.
Этот город,
Взятый нами с бою,
Станет городом счастливых встреч.
В этом городе.
Нам жить с тобою.
Этот город
Нам с тобой беречь.
НА КУХНЕ
В соседнем кинотеатре
Последняя лампа тухнет,
А в доме у нас зажегся
В одном из окошек свет:
Стараясь шагать бесшумно,
На коммунальную кухню,
В прозу кастрюль и тарелок,
Вступил молодой поэт.
Еще не имеет парень
Отдельного кабинета,
Еще и стола для работы
Себе он не приобрел.
Но, если сказать по правде,
Парню плевать на это:
Шаткий кухонный столик
Заменит письменный стол.
Громко поет холодильник.
Бойко щелкает счетчик.
Кран подпевает басом.
Сердце в груди поет…
Как хорошо на кухне
Сидеть над стихами ночью,
Если живешь на свете
Всего двадцать первый год!
Восемь квадратных метров —
Кто говорит, что тесно?
Всю солнечную систему
Поэт поместит сюда.
Будут почет и деньги,
Будет он всем известен,
Только таким богатым
Не будет он никогда…
В ЗАКУСОЧНОЙ
Накрахмаленной скатерти
Шепот кичливый,
Седовласых гостей
Именитые гривы —
Может, в этом и нету
Плохого, по сути,
Только мне неуютно
В парадном уюте.
От обедов-обрядов,
Торжественно-пресных,
Я порой отдыхаю
В закусочных тесных.
Там с фабричной девчонкой,
Над скромной едой,
Я себе почему-то
Кажусь молодой.
Мы стоим и болтаем
За столиком голым,
Будто снова я девочка
Из комсомола,
Будто снова студенчество,
Через разлуку,
Из своих общежитий
Протянуло мне руку…
«Так бывало со мною исстари…»
Так бывало со мною исстари,
Так осталось и до сих пор:
Мне не надобно тихой пристани —
Подавайте мне шумный порт!
Чтоб гремели подъемными кранами
Отплывающие суда,
Чтоб покачивались за туманами
Незнакомые города.
Мне и люди такие по сердцу,
Мне такие нужны друзья,
Что с великими планами носятся —
Пусть и выполнить их нельзя.
И смотрю на тебя я пристальней,
Мой любимый, с недавних пор:
Мне не надобно тихой пристани —
Подавайте мне шумный порт!
«Я помню: поднялся в атаку взвод…»
Я помню:
поднялся в атаку взвод,
Качнулась
земля родная.
Я помню:
кто-то кричал
«Вперед!» —
Может, и я,
не знаю.
Ворвались
в немецкие блиндажи
Мы
на сыром рассвете.
Казалось,
стоит на свете жить
Ради мгновений этих.
…Я помню:
в тиши тылового дня,
Где-то на формировке,
Впервые в жизни моей
меня
Обнял лейтенант неловкий.
И руки мои не сказали:
«Нет!» —
Как будто их кто опутал,
И думалось:
я родилась на свет
Ради такой минуты.
…Я помню:
в родильном покое —
покой,
Он мне,
беспокойной,
странен.
Здесь тихо,
как вечером над рекой,
Плывут,
словно баржи,
няни.
Мучения,
страхи
уже позади,
Но нет еще
трудных буден.
Я думала,
дочку прижав к груди,
Что лучше минут
не будет.
…Я помню
другое рождение:
в свет
Моя появилась книга.
И снова казалось —
сомнений нет,
Счастливей не будет мига.
Но сколько еще
таких же минут
Мне довелось изведать.
Да здравствует жизнь!
Да здравствует труд!
Да здравствует
радость победы!
А если
приходится нелегко,
Меня не пугает это:
Да здравствует
жизни великий закон —
Смена зимы и лета!
ПРОВОДЫ
Вопреки столичному порядку,
Городским привычкам вопреки,
Плачет, разливается трехрядка
На проспекте у Москвы-реки.
На глазах сконфуженной милиции,
«Москвичам» и «Волгам» на беду,
Молодухи с каменными лицами
И поют и пляшут на ходу.
А за ними, в окруженье свиты
Из седых, заплаканных старух,
Паренек студенческого вида
Про камыш во весь горланит дух.