2. Сказание о Пясте и Попеле
2. Сказание о Пясте и Попеле
Сказание о Пясте и Попеле открывает историческое повествование о начале Польши и является древнейшей династической легендой польского княжеского дома. Самый архаичный вариант предания зафиксирован в первом польском историческом сочинении — Хронике Галла Анонима. В дальнейшем легенда о Пясте (со значительными добавлениями к сюжету Галла[111]) включалась во все описания языческого периода истории польского государства. Фабула предания представляет собой повествование о приходе неких загадочных странников (посланников Бога) к древнему польскому князю Попелю, готовившему пир по случаю постригов своих детей. Негостеприимный и жадный Попель прогоняет пришельцев, которые находят пристанище у бедняка Пяста. В результате благословления странников скудное угощение бедняка многократно увеличивается, а пища и питье в доме Попеля кончаются (исчезают?). В итоге жадный Попель изгоняется и, преследуемый мышами, гибнет, а сын добродетельного Пяста Семовит становится князем поляков. По своей форме это типичное династическое сказание, связанное с представлениями о происхождении королевского дома.
Традиция, повествующая о начальных этапах формирования Польского королевства, отличается вариативностью. Существование разных версий генезиса государства и появления династии князей в Польше может служить первым признаком их устного, мифоэпического происхождения. Соотношение вариантов, зафиксированных в хронистике XII-XIV вв.[112], требует специального текстологического анализа. Отчасти такая работа проведена Я. Банашкевичем. Он определил, что в Средневековье в Польше бытовали как минимум две традиции описания происхождения государства — краковская (восходившая к племенному преданию висленских славян) и гнезненская (традиция полян)[113]. Первая отразилась в Хронике Винцентия Кадлубка и Великой хронике XIII в., вторая — в Хронике Галла.
Вторым признаком, надежно связывающим текст Хроники Галла с устной традицией, является наличие славянских лексем в первых разделах. По собственному признанию Галла, в Польше он «изгнанник и пришелец» (что следует и из его прозвища)[114]. Считается, что польский язык для Галла был чужим. Следовательно, включение в текст этимологий и объяснений славянских слов явно требовало наличия туземцев-консультантов.
В начальной части своего труда Галл разъясняет происхождение названия столицы Гнезно: «Erat namque in civitate Gneznensi, que nidus interpretatur sclauonice, dux nominee Popel. » («Был в городе Гнезно, что по-славянски означает «гнездо», князь по имени Попель»), Отмечу, что даже при переводе на латынь здесь сохраняется типичный «сказочный зачин» повествования: «был в городе X князь Y»[115]. Кроме того, хронист приводит славянское название вида посуды — «cebri» (см. Главу I, 3). В обоих случаях Галл дает исключительно точное объяснение значения лексемы.
В Хронике можно выявить случаи обращения к дружинным сказаниям и «показаниям» воинов-очевидцев: описание войска Мешко I[116], эпизод с ударом мечом в Золотые ворота Киева и история сестры Ярослава Мудрого[117], рассказ об оскорблении толстого князя Болеслава русскими дружинниками[118], легенда об отказе польских дружинников от панцирей[119], сообщение о ранении стольника Войслава[120], прозвище Болеслава II «сын волка»[121], легенда о золотой руке комита Желислава[122]. В тексте также выделяются фольклорно-юридические формулы и пословицы[123]. Дружинная традиция в Хронике представлена наиболее подробно, поскольку она достаточно легко адаптировалась к жанровым задачам труда Галла, выполненного в форме так называемых средневековых «деяний» (Gesta).
В качестве информаторов, рассказывающих о гибели Попеля и вокняжении Семовита (эти сообщения являются наиболее древними легендами), Галл называет «seniores antique», т.е. «глубоких старцев»[124]. Как и в других славянских «варварских историях», возраст информаторов является гарантией достоверности рассказа. Галл специально подчеркивает, что речь идет не просто о стариках, а о «долгожителях» исключительного возраста.
Еще одним признаком устного происхождения текста является концентрация языческих имен со сложной мифологической семантикой. Отмечу, что они практически полностью отсутствуют в именослове княжеской династии, и это исключает возможность литературного конструирования «списка» предков Мешко I самим Галлом.
Имя Пяста (Pazt) имеет наиболее очевидную славянскую этимологию от слова пясть — «кисть», «кулак» или от слова *pest, «пестик»[125]. Однако Я. Банашкевичем была предложена альтернативная этимология — от индоевропейского *pitya: исследователь считает имя Пяста родственным славянским словам «пить», «пиво», «пища». Банашкевич сближает это имя с именем легендарного вождя пеласгов Пясоса (Пеласга?), чей образ «дарителя плодородия» во многом близок образу первого польского князя. Кроме того, имя Пяст может быть родственно кельто-римскому имени Пасцент (близкому латинскому «pascere», славянскому «пасти»)[126]. Второе значение может указывать еще на одну «профессию» Пяста-пахаря — пастух[127]. Как и имя Кий, имя Пяст имеет значительный мифологический шлейф, восходящий к индоевропейской традиции, и гипотеза Банашкевича «вскрывает» древнейшие корни имени и мифологическую сущность праобраза Пяста. В славянской традиции эти коннотации уже не были понятны. Скорее, имя Пяста могло связываться с образом пахаря, занимающегося ручным трудом или толкущего зерно.
Имя отца Пяста Котышко (Chossistco) восходит к обозначению «чуба», «колтуна», «косы», «длинных, заплетенных волос»[128]. Мотив длинных волос связывается с живительной силой, плодородием, магическими функциями[129]. В отдельных случаях в книжном эпосе это знак дикости, «нецивилизованности» их носителя[130]. Мотив длинных волос часто коррелирует с образом охотника[131]. Таким образом, семантика имени отца Пяста архаична, оно принадлежит к «доисторической» эпохе «прародителей» полян.
Не вызывает сомнений и этимология имени жены Пяста Репка (Repca) — от «репа», общеиндоевропейское название овоща[132]. Оно также семантически связано с общей «аграрной» спецификой образа мужа.
Имя сына Пяста Семовита (Semouith), фактического основателя династии, принадлежит к более позднему пласту устной традиции. По форме это типичное славянское двусоставное княжеское имя. Первая часть восходит к термину «семья» (от *sem, *semьja), вторая — к корню *vit, что означает «хозяин, владелец»[133]. Семовит входит в список потомков Пяста вместе с Лешко (Lestic)[134] и Семомыслом (Semomisl)[135]. Образы и биографии этих братьев принадлежат к дружинной эпической традиции и связаны только с походами и войнами.
Личное имя Попель (Popel) эквивалентно нарицательному «пепел»[136] и принадлежит к праславянскому лексическому фонду. Семантически оно может быть связано с обрядом трупосожжения и культом предков или с подсечно-огневым типом земледелия[137]. Во втором случае противопоставление пахаря Пяста и Попеля может быть мифо-символическим выражением различия типов земледелия (пашенного и подсечно-огневого) у двух соседних польских племён[138]. Сосуществование подсеки и пахоты, а затем вытеснение первой было основным вектором развития хозяйства у славян на протяжении IX—XII вв. Эти процессы не могли не отразиться в мировоззрении славян-земледельцев. В истории славянских племен зафиксирован экологический кризис подсечно-огневой системы, который, скорее всего, и отразился в рассказе о мифологическом поражении Попеля.
В тексте Хроники Галла Анонима фигурирует и мифологически значимый топоним «Гнезно». Его этимологию (от слова «гнездо») приводит сам Галл. Семантика названия будущей столицы Польши связана с представлениями о единстве рода, возможно — синойкизме нескольких кланов племени полян.
Можно констатировать, что текст Галла отличается не только концентрацией мифологических имен, но и наличием семантической связи между ними. Значения антропонимов и топонимов данного текста отражают две системы символов — более древнюю, восходящую к аграрному культу[139], и более позднюю, отражающую родовые отношения в племени полян.
Повествование о Попеле и Пясте представляет собой рассказ о потере власти первым и обретении её вторым. Перед нами классический сюжет о гибели «злого» правителя и приходе нового, благодатного государя[140]. Во вступлении Галл анонсирует свой рассказ следующим образом: «Qualiter ergo ducatus honor generacioni huic acciderit subsequens narrationis intimabit» («каким образом почет княжеской власти достался именно этому роду, расскажет следующее изложение»), С помощью этого предания хронист объясняет, как княжеская власть досталась именно роду Пястов. Далее следует фольклорный зачин повествования и объяснение этимологии названия города Гнезно. Текст является последовательным рассказом с единой фабулой; непрерывный нарратив достаточно условно разбит хроникальными подзаголовками.
Сюжет повествования состоит из следующих мотивов:
1. Подготовка к пиру по случаю постригов двух сыновей князя Попеля.
2. Приход двух чужестранцев (hospites) — посланников Бога.
3. Изгнание чужестранцев с пира и из города Попеля.
4. Пир в доме пахаря Пяста по случаю постригов его сына.
5. Приглашение чужестранцев в дом гостеприимных бедняков — Пяста (сына Котышко) и Репки.
6. Предложение скудной (последней) пищи гостям, скудный пир бедняков (антипир); нравоучительная сентенция Галла о воздаянии от Бога добродетельным язычникам.
7. Чудесное умножение пищи в доме Пяста.
8. Исчезновение (исчерпание) пищи в доме Попеля.
9. Приглашение князя и его гостей в дом Пяста (по разрешению чужестранцев).
10. Благословение гостеприимного хозяина и его семьи; нравоучительная сентенция Галла о простоте нравов в древние времена.
11. Общий пир у Пяста и постриги сына Пяста Семовита пришельцами.
12. Взросление Семовита.
14. Вокняжение богоизбранного Семовита и изгнание Попеля.
16. Военные подвиги трех потомков Пяста.
Несмотря на очевидную мифологичность сюжета и составляющих его мотивов, в историографии бытует мнение о зависимости этого текста от Библии и христианских легенд[141]. Между тем бесспорно христианским компонентом здесь можно считать только рассуждения Галла о промысле Божьем. Формально с библейскими эпизодами совпадают мотивы богоизбранности правителя, прихода странников — посланников Бога и чудесного умножения пищи.
Тема богоустановленности власти рода Пяста присутствует в рассуждениях самого хрониста и очевидно вторична по отношению к сюжету повествования. С помощью этих сентенций Галл осмысляет языческую историю, объясняя ее с христианских позиций[142].
Перед нами три типичных архаичных бродячих сюжета: о загадочном госте, об умножении количества продуктов питания и о наказании алчных[149].
Можно согласиться с Я. Банашкевичем в том, что первый сюжет постепенно развивался от визита бога-гостя[150] к посещению инкогнито «посланников бога» или волшебников, а затем трансформировался в рассказ о святых; позже этот тип повествования стал связываться с образами средневековых трикстеров (Рейнеке Лис, Тиль Уленшпигель). Рассказ Галла интересен тем, что представляет собой переходный этап нарратива. Галл излагает языческую легенду и, судя по всему, не видит в ней библеизмов, поскольку старается сгладить ее языческий характер своими благочестивыми рассуждениями. Единственный случай, в котором он исправляет свой источник, — трактовка функции странников. Галл указывает на них как на посланников Бога, но героями рассказа они так не воспринимаются: Пяст и Репка следуют обычаю гостеприимства, а особое уважение проявляют к чудесной силе пришельцев. Если Галл и считал сходство чуда умножения пищи из своего рассказа с чудесами Христа доказательством ангельской природы странников, то при этом он показывал, что даже добродетельные язычники этого не знают (и знать не могут). Хронист не заострил внимания на этом совпадении. Он достаточно точно передал текст какого-то источника, лишь слегка отредактировав рассказ с точки зрения образованного христианина.
Сюжет повествования о Пясте строится на фольклорной повторяемости одинаковых групп мотивов с противоположной смысловой реализацией[151]. Первая группа: «богатый пир в доме князя», «приход странников», «изгнание пришельцев с пира». Вторая группа: «пир в доме пахаря», «приглашение чужестранцев на пир», «скудный пир бедняков (анти-пир)». Здесь отчетливо противопоставлены образы богатого князя и бедного пахаря. Одновременно противопоставлены их характеристики: князь — жадный и не выполняющий обычаи (в данном случае гостеприимства), пахарь — гостеприимный и добродетельный, следующий обычаям.
Приход гостей является поворотной точкой сюжета. Отношение к гостям определяет его дальнейшее развитие, которое заключается в зеркальном изменении состояний двух главных героев и ситуаций на двух пирах. Пир Пяста превращается в настоящее, богатое празднество, а пир Попеля оказывается скудным. В результате сын Пяста становится князем, а Попель и его сыновья — изгнанниками, династия Пяста продолжается, потомство Попеля гибнет.
Сюжетообразующим мотивом этого повествования, несомненно, является мотив пира[152]. Он повторяется несколько раз, и его можно признать лейтмотивом рассказа. С ним связан важный детализирующий мотив — это пир в честь «постригов» сыновей князя и сына пахаря. Обряд постригов практиковался в династии Рюриковичей[153] и зафиксирован этнографами в среде русских крестьян XIX в.[154] Он проводился в возрасте от трех до семи лет, предполагал посажение на коня и получение подарков. По своей функции это типичная возрастная инициация, обряд перехода из одного возрастного класса в другой[155].
Дополнительный мотив, определяющий ход сюжета, — приход странников. Пришельцы наделены магической силой и властными полномочиями. Галл пытается доказать божественное происхождение этой власти, однако можно найти и историко-этнографические примеры «лидеров-странников»[156], и фольклорные аналогии прихода носителя власти инкогнито[157].
Важной деталью повествования является синхронность двух пиров. Галл не совсем вразумительно объясняет это бедностью Пяста, желавшего, чтобы большинство гостей во время его пира собрались в доме Попеля[158]. Отсюда следуют два важных момента — обязательность приглашения всех желающих и постриги всех детей, достигших нужного возраста, вне зависимости от социального положения. Перед нами типичный обычай потлача, т.е., по определению М. Мосса, «тотальной поставки агонистического типа»[159]. Рассказ Галла полностью вписывается в структуру описания этих обычаев, которые зафиксированы фактически у всех народов мира (в том числе и во всех индоевропейских традициях)[160].
Главный объект раздачи — пища. Потлач связан с циклом праздников инициации (в данном случае — постриг) и предполагает исключительное, тотальное гостеприимство; он соревнователен и основан на взаимности угощения и подарков; итоги потлача определяют социальное положение индивида и его доступ к власти; проигрыш в потлаче означает потерю власти, а отказ разделить пищу — изгнание или смерть[161].
Проигрыш Попеля в объеме предоставленной пищи (ему и его гостям приходится идти на пир к Пясту — мотив 9) лишает его сыновей права на власть, а отказ накормить странников становится причиной его смерти.
К важным по своей семиотической функции детализирующим мотивам следует отнести «благословение» семьи Пяста пришельцами, предсказание будущего Семовита и личное проведение странниками обряда постригов и имянаречения мальчика[162].
Следует остановиться на мотиве смерти бывшего князя Попеля на острове от укусов мышей. Образ мыши в славянской традиции тесно связан со смертью, духами предков, злыми духами; преследованию мышей подвергаются алчные люди, а также воры[163]; их можно наслать на человека с помощью проклятия, магического ритуала (в частности, с помощью тележной оси[164]). Остров же в славянской традиции — обычное место казни нечестивых преступников — на «Песьем острове» в Киеве, например, пытали и казнили епископа-еретика Федорца[165].
Мотив вокняжения Семовита и его богоизбранность «подверстана» под основной сюжет либо на поздних этапах оформления предания, либо уже при его записи самим Галлом. Рассказ о Семовите начинает новый цикл повествований о трёх потомках Пяста. Это благословенный Семовит (хозяин семьи, дома — «домовой»), Лешек (сказочный леший?) и Семомысл (семантика его имени дублирует значение имени Семовита). Возможно, этот династический перечень сконструирован Галлом на основе легенды о триаде братьев[166]; примечательно, что в рассказе о Пясте и Попеле упоминаются три сына — два у Попеля, один — у Пяста[167].
Текст древнейшей польской хроники позволяет наметить стратиграфию и эволюцию легенды о Попеле и Пясте. В ее основе лежат предания, связанные с ритуалами аграрного, земледельческого культа (к этому пласту принадлежат образы главных героев и их предков). В семантике имен Котышко и Лешко смутно просматриваются древнейшие признаки охотников — связь с лесом и коса, длинные заплетенные волосы.
Мотив умножения пищи согласуется с образом Пяста-пахаря, семантикой имени его жены Репки и в целом — с земледельческой семиотикой сказания, а также с мотивом гибели алчного правителя после неудачи на пиру-соревновании. Такого рода мотивы, видимо, восходят к племенной традиции славян этапа земледельческой колонизации Восточной Европы и формирования представлений о князе как о гаранте благополучия социума[168]. Важно, что Пяст не именуется князем и не становится им (что было бы логично). Это указывает на то, что его образ несколько древнее племенных легенд. К племенному этапу можно отнести и детали семейно-родового характера — название города Гнезно, имена Семовита и Семомысла, обычаи инициации-постригов и тотального гостеприимства.
Мотив гостей-волшебников более поздний: возможно, он введен на этапе оформления легенды в качестве династического сказания, но, видимо, не самим Галлом. Этот мотив выглядит лишним в сюжете, он затеняет и отчасти дублирует ключевую идею сравнения двух пиров, соревнования двух семей. Сообщения о богоопределенном вокняжении Семовита, а, возможно, и о его родственной связи с Пястом также принадлежат к позднейшим наслоениям, попавшим в текст либо в момент оформления династического предания, либо при записи, т.е. внесенным самим хронистом.
Глава 24. Пясты и поляки
Продолжение книги «Кто мы?» том 1 «От Ивана до Тянь-Вана»
Для того чтобы ещё раз попробовать разгадать загадку происхождения князей западных славян, рассмотрим родословные Рюриковичей от Пястов, королей Польши.
Родословная Бориса Константиновича от Юдифь Болеславовны
22. Борис Константинович (ок.1335)
23. Константин Васильевич (ум.1355)
24. Василий Андреевич (ок.1250-1309)
25. Устинья Данииловна (ок.1230)
26. Даниил Романович (1201-1264)
27. Роман Мстиславович (1149-1205)
28. Юдифь или Агнешка(?) (ок.1129), дочь Саломеи, её муж Мстислав II Изяславович, великий князь Киевский в 1167-1169. Их дети: Владимир, Всеволод, Роман, Святослав. Мечислав, брат Юдифи, женился на Евдокие, сестре Святополка, великого князя Киевского, но вскоре скончался.
29. Болеслав III Кривоустый (2.09.1085-25.10.1139), князь Польский в 1102-1139, происходил из династии Пястов, отличался мужеством и активной деятельностью. Опустошил Моравию. Воевал с Поморскими князьями Гневомиром, Святополком и Барциславом. Штурмовал город Междуречье у поморян. Отбил нападение половцев, затем опять вторгся к поморянам и завоевал их город Белый. Воевал со Святополком, князем Моравии. В третий раз вторгся к поморянам и захватил город Колобжег. В итоге воссоединил с Польшей Восточное и Западное Поморье. Затем воевал с императором Генрихом. Его княжение было самым блистательным в Польской истории. При этом он вёл постоянную борьбу со своим братом Збигневом. Первая жена Болеслава – Сбыслава, дочь русского князя Святополка. Вторая жена – Саломея с 1110 по 1144, дочь Генрика из Бергена (Норвегия). Их дети: Владислав, Болеслав, Мечислав, Генрих, Казимир, Юдифь.
30. Владислав I Герман Набожный (1043-1102), был на польском престоле после Болеслава, вверился во всем палатину, начальнику польского рыцарства Сецеху, вследствие чего возбуждал всеобщее негодование. Воевал с поморянами, «язычниками» (пруссами) у реки Унда, осаждал их крепость Накло. Первая жена Юдита (Юдифь), дочь Вратислава Чешского. Она умерла вскоре после рождения сына Болеслава. Вторая жена – Юдита-Мария, дочь или сестра императора Генриха III и вдова Соломона, короля Венгрии. От второй жены было три дочери. Одна из них стала женой русского князя. Известен и сын Збигнев от наложницы, родственницы Сецеха.
Братья:
Болеслав Смелый, правил Польшей после отца в 1058-1081.
Мешко, умер бездетным.
Оттон, умер бездетным.
31. Казимир I Монах Восстановитель (1016-1058), князь Польский в 1034-1037 и в 1043-1058. Получил от матери хорошее образование. В 1037 вместе с матерью был изгнан из Польши в Саксонию в город Бруншвик, где жил под именем Карл. Там продолжал свою учёбу, потом уехал учиться в Париж, где стал диаконом и начал служить в монастыре Клюни под именем Ламберт. Мать же его осталась в Саксонии и ушла в монастырь. По просьбе польской знати Казимир отправился к матери в Саксонию, затем, взяв пятьсот рыцарей, пошёл в Польшу и подчинил её своей власти. Мирно владел, возвратил многое, утерянное его отцом, и счастливо восстановил то, что было сравнено с землёй. Он же укрепил независимость церкви от германцев, вернул Польше Силезию и Мазовию, где правил Мецлав, возможно, предок Озеровых. В 1043 Казимир женился на русской княжне Марии-Доброгневе. Их дети: Болеслав Смелый, Владислав Набожный, Мешко, Оттон.
Брат: Болеслав, правил Польшей после отца.
32. Мечислав II Ламберт (990-1034), князь Польский. Заботился не о государстве, а о себе, был вассалом императора Конрада II. Его жена Рикса, дочь Эзона, пфальцграфа Рейнского, и сестра Оттона, императора Священной Римской империи. Их дети: Болеслав, Казимир.
33. Болеслав I Храбрый (967-1026), князь Польский с 992, король с 1025. Болеслав объединил польские земли. В 1000 учредил в Гнезно архиепископство. Заложил шесть кафедральных соборов, построил несколько монастырей. В 1002-1018 успешно отражал нападения германского императора Генриха II и получил в плен Лаузиц с Мейсеном. В 1003-1004 боролся с Чехией, подчинил Чехию и Моравию, занял в Праге княжеский стол и отдал его своим наместникам. Часто побеждал венгров и всю страну их вплоть до Дуная захватил под свою власть. Подчинил неукротимых саксов и определил границы Польши железными столбами на реке Сале в центре их страны. Боролся с «язычниками» в Селенции, Поморье и Пруссии. Выкупил за золото у пруссов тело Адальберта (Войцеха), чешского мученика, убитого ими в 997. К гробу Адальберта приезжал император Священной Римской империи Оттон Рыжий. Он снял со своей головы корону и надел её на голову Болеслава. В 1018 Болеслав отторгнул от Руси червенские города в отместку за то, что русский князь отказался выдать за него свою сестру, и десять месяцев сидел в Киеве. Покоится в Познани в середине костёла. Его первая жена – дочь маркграфа Ригдара, вторая – Юдите, дочь Гейзы, венгерского короля, третья – Кунильд, дочь Добромира Словака, потом Ода, дочь Екихарда, потом Предслава Владимировна и другие. Его дети: Мечислав, Безпрем (Оттон), Гейра, Гунихильд, Астрид, Стрежислава.
34. Мечислав или Мешко I (ок.922-992), до семи лет был слеп. Первый исторически достоверный князь всей Польши в 960-992. От рождения был «язычником», имел семь жен. Платил дань немцам. В 965 женился на Дубровке, дочери Болеслава I, князя Чехии. По её старанию принял христианство по латинскому образцу. Вторая жена Ода, дочь немецкого маркграфа Дитриха. При Мешко I в 981 начинаются первые враждебные столкновения с Русью. Его дети от Дубровки: Болеслав, Владивой. От Оды – Мечислав, Святополк, Владислав, Ламберт.
35. Земомысл-Думающий о земле (ок.900), Гнезнеско-познанский князь в 913-960. «Спокойно правил подвластными землями, поскольку и соседи под его властью наслаждались тихим покоем, и он ни от кого из соседей не получал никаких неприятностей. Их успехи сделали их настолько знаменитыми, что доблестными поступками они затмили своих предшественников». Его жена Гурка. Их сын Мешко.
36. Лешек (ок.875-913), Гнезнеско-познанский князь в 892-913. «Приравнял славу своих военных деяний со славой своего отца». Его сын Земомысл.
37. Земовит-Хозяин земли (ок.850-892), Гнезненско-познанский князь перед 892, наследовал власть отцу в четырнадцать лет. «Проводил свою молодость не в удовольствиях и забавах, а в трудах и походах, приобрел славу за своё благородство, расширил границы своего княжества дальше, чем кто-либо до него». Его сын Лешек.
38. Хосцислав или Болеслав Пяст-Заботливый (ок.825), потомок лехитов, основатель второй династии Польских князей. Жил в Крушвице, наиболее сильном и красивом городе лехитов, расположенном на юге Польши, пахал землю, варил мёд, а потом был избран королём. Отмеченный знаками отличия, разумно управлял страной. Ростом был мал, но крепок телом и красив наружностью. Фамилия Пяст происходит от слова пестовать, то есть заботиться. Его жена Репка (Жепиче). Их сын Земовит.
Предки Пяста неизвестны. Что касается более древних правителей лехитов, то это были:
39. Помпилиуш или Хотышко (ок.800), последний король лехитов из династии Попел или Помпилиуш, правил в Крушвице непосредственно перед Пястом.
Согласно «Великой хронике» Польши, первопредком лехитов был:
47. Лех (ок.600), князь, родился в Паннонии (на территории нынешней Венгрии), со своим потомством ушёл оттуда в Гнезно (Польшу).
Братья Леха:
Чех, родился в Паннонии, владел королевством чехов (богемцев).
Рус, родился в Паннонии, владел королевством русов. По мнению историков, оно могло располагаться на реке Рашка в Сербии в районе древнего города Раса (ныне Новый Базар). Как мы уже знаем, чешские предания братом Леха и Чеха называли не Руса, а Крока.
48. Пан (ок.575), владыка славян в Паннонии. Панами называют господ в Польше, банами – в Венгрии, Хорватии и Боснии, жупанами – в Сербии. Поэтому в данном случае слово Пан могло быть не именем владыки славян Паннонии, а титулом. С другой стороны, имя Пана полностью совпадает с именем древнейшего греческого бога стад, лесов и полей, сына Гермеса и Дриопы, и с названием племени пани, которое у Индры украло коров, угнало их на край света за реку Раса и упоминалось на русском севере. Все они жили за много веков до Пана, владыки славян. Дети Пана: Лех, Рус (или Крок?), Чех.
Или Само(?), основатель первого государства западных славян, в состав которого входила и территория Паннонии, правил в 622-658. Именно его и могли называть Паном. Его преемники: Крок, Лех, Чех. Их имена совпадают с именами сыновей Пана.
Ещё раньше имя лехитов у берегов Дуная носили:
52. Лах и Лахерн (ок.475), князья славян, в русских летописях упоминались одновременно со Славеном. Само не был их потомком.
Их предками, если исходить из имён их преемников, скорее всего, были уже известные нам:
55. Чех (ок.350)
56. Орей (ок.325)