Размышления о романе Евгения Замятина Мы
Ульянов Виталий
Размышления о романе Евгения Замятина «Мы».
Роман «Мы», поначалу казавшийся чересчур фантастическим и даже бредовым, оставил после себя необычайное впечатление. Более того, фантастика быстро уходит из головы, и остаются серьёзные философские рассуждения благодаря интересному и полному событий сюжету, а также непредсказуемой, даже грустной, концовке. Свои размышления по произведению я пишу для тех, кто уже прочёл роман. А прочитать я советую каждому, благо размер произведения не столь крупный, как я думал до приобретения книги. В первый момент думаешь, что сюжет крутится лишь вокруг противостояния бесчеловечному государству, которое дало людям лишь иллюзию счастья, но потом, дочитав всё до конца, понимаешь, что Замятин поднимает целую груду важных вопросов. И некоторые из них я рассмотрю здесь.
Во-первых, оценю главного героя, а точнее его последний (на страницах романа, разумеется) поступок. Д-503 до последнего момента любил I-330, однако он не решился уйти вместе с ней за Стену, остаться с ней и бороться с Единым Государством, он не сопротивлялся, когда ему удалили фантазию и излечили душу, он обрёл «стопроцентное счастье», став подобным машине, механизму. Этот поступок подобен предательству. Он сразу потерял любовь, перестал сомневаться в своих действиях, теперь он уверен, что «разум должен победить». Но возможна ли победа одного лишь разума?
Нет. Иначе человек перестанет быть человеком. Люди отличаются от зверей не только наличием развитого разума, но и наличием души, наличием чувств. Теперь представьте себе человека, который имеет лишь разум, но потерял душу и чувства. Он не сможет победить, он не сможет понять жизнь и двигать вперёд прогресс. Человеческая жизнь целиком состоит из чувств: любовь, дружба, злоба, зависть. Невозможно понять жизнь, не понимая её составляющих (одними из них являются чувства и эмоции), но никто не сможет понять любовь, зависть, злобу, если этих чувств у него никогда не было. А если у человека нету фантазии, то он будет не в состоянии даже представить себе какие-либо ощущения. К тому же, во многом благодаря фантазии движется прогресс. Чтобы прогресс двигался, нужно воплотить в жизнь какую-то идею, но без фантазии не будет идей, следовательно, не будет и прогресса. Человечество остановится в развитии и будет подобно животным. Единственным различием между людьми и животными будет лишь развитый разум. Посмотрите на зверей: они (по крайней мере, некоторые), скорее всего, обладают слабым разумом, ведь они приспосабливаются к условиям, отличным от природных. Такими же станут и люди: остановившись в развитии, они будут использовать лишь собранные ранее знания (так как прогресса не будет). И шанс на выживание в случае катастроф будет не так высок ввиду отсутствия фантазии и развития. Мышление людей, как и их разум, будет одинаковым у всех, ведь вместе с душой и фантазией исчезнет творчество, исчезнут личностные особенности, касающиеся мышления.
Многие из вас наверняка думают: «Хорошо, что сейчас не такое время». Но и это ошибка. Взгляните на современное общество. Не замечаете ли Вы, что наше время напоминает время из романа? Разница лишь в том, что у нас господствует не разум, а деньги. Вокруг денег крутится вся наша жизнь. Деньги стали своеобразным идолом. В романе мы отчётливо видим, что все явления жизни жители Единого Государства пытаются осмыслить с помощью разума, дать этим явлениям оценку, характеристику. В наше же время всё, даже такие бесценные и невозможные для рационального осмысления понятия, как любовь и дружба, начинает приобретать свою цену, то есть, становится вещью, товаром, а товар можно понять с помощью разума, рассчитать его стоимость относительно других вещей. Но чувство невозможно оценить деньгами, невозможно понять одним лишь разумом. Как думают многие люди в наше время: «Чтобы меня все уважали, любили и почитали, чтобы у меня было много друзей, я должен быть богатым, иметь дорогую и красивую машину и т.д.». Тем самым мы невольно пытаемся найти стоимость этих не имеющих цены понятий (уважение любовь, дружба, почтение и т.д.). Многие поглощены ложными ценностями (деньги, удовольствия), многие, увидев нищего человека, не чувствуют даже сострадания, хотя каждый из нас в один момент может стать нищим. Поклоняясь деньгам, мы перестаём видеть истинные ценности, начинаем судить людей по их состоянию, забывая о том, что каждый человек – мозаика, и мы увидим полную картину лишь тогда, когда соберём все части мозаики воедино. Но, к сожалению, многие, заметив одну некрасивую деталь мозаики, уже не желают собирать всю картину. Поэтому-то нынешнее общество и напоминает общество из романа, ведь мы добровольно (точнее говоря, из-за обманных представлений) отсеиваем то, что делает нас людьми, видя лишь ложные ценности, названные кем-то высшими.
Подводя итоги, я хочу сказать одну важную вещь: несмотря на то, что роман написан в 1921-м году, в то время, когда ещё не улеглась жизнь, и были в этой жизни большие трудности, даже жестокие моменты, это произведение вечно, ведь оно говорит нам о человеке, о том, что делает нас людьми, а многое в людях не меняется: мы до сих пор знаем дружбу, любовь, ненависть, зависть, и если исчезнут наши человеческие чувства, фантазия, душа, то мы просто перестанем быть людьми. Замятин оставил нам роман, по которому можно учиться. Учиться жизни, учиться истине, учиться быть человеком.
ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН: Мы
НАСТРОЙКИ.
СОДЕРЖАНИЕ.
СОДЕРЖАНИЕ
Я просто списываю — слово в слово — то, что сегодня напечатано в Государственной Газете:
От имени Благодетеля объявляется всем нумерам Единого Государства:
Всякий, кто чувствует себя в силах, обязан составлять трактаты, поэмы, манифесты, оды или иные сочинения о красоте и величии Единого Государства.
Это будет первый груз, который понесет ИНТЕГРАЛ.
Да здравствует Единое Государство, да здравствуют нумера, да здравствует Благодетель!»
Я пишу это и чувствую: у меня горят щеки. Да: проинтегрировать грандиозное вселенское уравнение. Да: разогнуть дикую кривую, выпрямить ее по касательной — асимптоте — по прямой. Потому что линия Единого Государства — это прямая. Великая, божественная, точная, мудрая прямая — мудрейшая из линий…
Я, Д-503, строитель [Интеграла], — я только один из математиков Единого Государства. Мое привычное к цифрам перо не в силах создать музыки ассонансов и рифм. Я лишь попытаюсь записать то, что вижу, что думаю — точнее, что мы думаем (именно так: мы, и пусть это «МЫ» будет заглавием моих записей). Но ведь это будет производная от нашей жизни, от математически совершенной жизни Единого Государства, а если так, то разве это не будет само по себе, помимо моей воли, поэмой? Будет — верю и знаю.
Я пишу это и чувствую: у меня горят щеки. Вероятно, это похоже на то, что испытывает женщина, когда впервые услышит в себе пульс нового, еще крошечного, слепого человечка. Это я и одновременно не я. И долгие месяцы надо будет питать его своим соком, своей кровью, а потом — с болью оторвать его от себя и положить к ногам Единого Государства.
Но я готов, так же, как каждый, или почти каждый, из нас. Я готов.
Весна. Из-за Зеленой Стены, с диких невидимых равнин, ветер несет желтую медовую пыль каких-то цветов. От этой сладкой пыли сохнут губы — ежеминутно проводишь по ним языком — и, должно быть, сладкие губы у всех встречных женщин (и мужчин тоже, конечно). Это несколько мешает логически мыслить.
Но зато небо! Синее, не испорченное ни единым облаком (до чего были дики вкусы у древних, если их поэтов могли вдохновлять эти нелепые, безалаберные, глупотолкущиеся кучи пара). Я люблю — уверен, не ошибусь, если скажу: мы любим только такое вот, стерильное, безукоризненное небо. В такие дни весь мир отлит из того же самого незыблемого, вечного стекла, как и Зеленая Стена, как и все наши постройки. В такие дни видишь самую синюю глубь вещей, какие-то неведомые дотоле, изумительные их уравнения — видишь в чем-нибудь таком самом привычном, ежедневном.
Ну, вот хоть бы это. Нынче утром был я на эллинге, где строится [Интеграл], и вдруг увидел станки: с закрытыми глазами, самозабвенно, кружились шары регуляторов; мотыли, сверкая, сгибались вправо и влево; гордо покачивал плечами балансир; в такт неслышной музыке приседало долото долбежного станка. Я вдруг увидел всю красоту этого грандиозного машинного балета, залитого легким голубым солнцем.
И дальше сам с собою: почему красиво? Почему танец красив? Ответ: потому что это [несвободное] движение, потому что весь глубокий смысл танца именно в абсолютной, эстетической подчиненности, идеальной несвободе. И если верно, что наши предки отдавались танцу в самые вдохновенные моменты своей жизни (религиозные мистерии, военные парады), то это значит только одно: инстинкт несвободы издревле органически присущ человеку, и мы, в теперешней нашей жизни — только сознательно…
Кончить придется после: щелкнул нумератор. Я подымаю глаза: О-90, конечно. И через полминуты она сама будет здесь: за мной на прогулку.
Милая О! — мне всегда это казалось — что она похожа на свое имя: сантиметров на 10 ниже Материнской Нормы — и оттого вся кругло обточенная, и розовое О — рот — раскрыт навстречу каждому моему слову. И еще: круглая, пухлая складочка на запястье руки — такие бывают у детей.
Когда она вошла, еще вовсю во мне гудел логический маховик, и я по инерции заговорил о только что установленной мною формуле, куда входили и мы все, и машины, и танец.
— Чудесно. Не правда ли? — спросил я.
— Да, чудесно. Весна, — розово улыбнулась мне О-90.
Ну вот, не угодно ли: весна… Она — о весне. Женщины… Я замолчал.
Блаженно-синее небо, крошечные детские солнца в каждой из блях, не омраченные безумием мыслей лица… Лучи — понимаете: все из какой-то единой, лучистой, улыбающейся материи. А медные такты: «Тра-та-та-там. Тра-та-та-там», эти сверкающие на солнце медные ступени, и с каждой ступенью — вы поднимаетесь все выше, в головокружительную синеву…
И вот, так же, как это было утром, на эллинге, я опять увидел, будто только вот сейчас первый раз в жизни, увидел все: непреложные прямые улицы, брызжущее лучами стекло мостовых, божественные параллелепипеды прозрачных жилищ, квадратную гармонию серо-голубых шеренг. И так: будто не целые поколения, а я — именно я — победил старого Бога и старую жизнь, именно я создал все это, и я как башня, я боюсь двинуть локтем, чтобы не посыпались осколки стен, куполов, машин…
А затем мгновение — прыжок через века, с + на —. Мне вспомнилась (очевидно, ассоциация по контрасту) — мне вдруг вспомнилась картина в музее: их, тогдашний, двадцатых веков проспект, оглушительно пестрая, путаная толчея людей, колес, животных, афиш, деревьев, красок, птиц… И ведь, говорят, это на самом деле было — это могло быть. Мне показалось это так неправдоподобно, так нелепо, что я не выдержал и расхохотался вдруг.
И тотчас же эхо — смех — справа. Обернулся: в глаза мне — белые — необычайно белые и острые
Мы (Замятин Е. И., 1920)
Факты. Колокол. Я уверен
День. Ясно. Барометр 760.
Неужели я, Д-503, написал эти двести двадцать страниц? Неужели я когда-нибудь чувствовал — или воображал, что чувствую это?
Почерк — мой. И дальше — тот же самый почерк, но — к счастью, только почерк. Никакого бреда, никаких нелепых метафор, никаких чувств: только факты. Потому что я здоров, я совершенно, абсолютно здоров. Я улыбаюсь — я не могу не улыбаться: из головы вытащили какую-то занозу, в голове легко, пусто. Точнее: не пусто, но нет ничего постороннего, мешающего улыбаться (улыбка — есть нормальное состояние нормального человека).
Факты — таковы. В тот вечер моего соседа, открывшего конечность Вселенной, и меня, и всех, кто был с нами, — взяли в ближайший аудиториум (нумер аудиториума — почему-то знакомый: 112). Здесь мы были привязаны к столам и подвергнуты Великой Операции.
На другой день я, Д-503, явился к Благодетелю и рассказал ему все, что мне было известно о врагах счастья. Почему раньше это могло мне казаться трудным? Непонятно. Единственное объяснение: прежняя моя болезнь (душа).
Вечером в тот же день — за одним столом с Ним, с Благодетелем — я сидел (впервые) в знаменитой Газовой Комнате. Привели ту женщину. В моем присутствии она должна была дать свои показания. Эта женщина упорно молчала и улыбалась. Я заметил, что у ней острые и очень белые зубы и что это красиво.
Затем ее ввели под Колокол. У нее стало очень белое лицо, а так как глаза у нее темные и большие — то это было очень красиво. Когда из-под Колокола стали выкачивать воздух — она откинула голову, полузакрыла глаза, губы стиснуты — это напомнило мне что-то. Она смотрела на меня, крепко вцепившись в ручки кресла, — смотрела, пока глаза совсем не закрылись. Тогда ее вытащили, с помощью электродов быстро привели в себя и снова посадили под Колокол. Так повторялось три раза — и она все-таки не сказала ни слова. Другие, приведенные вместе с этой женщиной, оказались честнее: многие из них стали говорить с первого же раза. Завтра они все взойдут по ступеням Машины Благодетеля.
Откладывать нельзя — потому что в западных кварталах — все еще хаос, рев, трупы, звери и — к сожалению — значительное количество нумеров, изменивших разуму.
Но на поперечном, 40‑м проспекте удалось сконструировать временную Стену из высоковольтных волн. И я надеюсь — мы победим. Больше: я уверен — мы победим. Потому что разум должен победить.
Мы Замятина и 1984 Оруэлла. Чья антиутопия лучше?
В эти непростые для Mother Russia времена жанр антиутопии снискал поклонников не только среди любителей научной фантастики. Поскольку антиутопия — это в большей степени социальное предвидение, нет ничего необычного в том, что роман Джорджа Оруэлла, изданный в далеком 1949 году, стал бестселлером в России 2015 года. И лично я считаю чрезвычайно несправедливым, что юные оппозиционеры совершенно позабыли о первопроходце в жанре антиутопии и, кстати, выходце из России Евгении Замятине.
При очевидной схожести сюжетов роман «1984» Оруэлла похож на роман «Мы» Замятина не более, чем писанина Минаева на литературу Эллиса. Конечно, причина, по которой хипстеры игнорируют отечественного производителя, недолго оставалась загадкой для меня. Прочтя первые главы, я сразу почувствовал смесь восхищения и отчаяния — книга, входящая в школьную программу, давалась мне отнюдь не просто. Скользить по страницам ленивым взором и тешить свое эго, посмеиваясь над тривиальностью авторских рассуждений, увы, не получилось! Чего нельзя сказать о «1984», эдакой Голливудской адаптации интеллектуального европейского кино.
Замятин поступил как истинный знаток слова: он убрал из текста зарождающейся антиутопии авторское нравоучительное «я» в противоположность жанру утопии, где автор, напротив, утверждает себя носителем абсолютной истины. «Гроссмейстер литературы» (как Замятина назвал Федин) бросает читателя в машинизированное будущее. Именно бросает, не утруждая себя скучной экспозицией. Полная картина открывается далеко не сразу, нужно запастись терпением и наблюдать за происходящим с перспективы одного из «винтиков» системы.
Оруэлл же, наоборот, последовательно и топорно рисует свой «комикс» о тоталитарном зле, поэтому его яркие образы понятны и самым маленьким бунтарям, растащившим по всему интернету запоминающиеся лозунги придуманной, но такой неуловимо знакомой партии «Ангсоц».
Подобно Квентину Тарантино, любящему творческое заимствование, Оруэлл скопировал фабулу «Мы» практически полностью, сменив в некоторых эпизодах плюс на минус. Так, замятинский герой Д-503 пишет свои конспекты с целью прославить Единое Государство, и у него даже «щеки горят» от возбуждения и осознания почетности миссии, а оруэлловский Уинстон Смит ведет дневник, потому что тяготится жизнью в кастовой Океании.
Д-503 абсолютно счастлив и не испытывает никаких забот. У него нет потребности быть личностью. Этот нумер-инженер, которого Замятин отчасти списал с себя, строит космический корабль «Интеграл», чье величайшее предназначение — проинтегрировать вселенную (потому что бытие должно быть познано окончательно, дабы избавить людской разум от мучительных сомнений).
Необходимо сразу отметить, что, по убеждению самого Оруэлла, «Мы» — это в первую очередь технократическая утопия, а уже потом — тоталитарная. И это доказывает не только упор на фантастические технологии в романе, но и отсутствие такой жесткой иерархии власти, какую мы видим в Океании. Если в «1984» внутренняя партия упивается властью ради власти, о чем и говорит О’Брайен, пытая Уинстона, то Благодетель в «Мы» ведет человечество к математически безупречному счастью.
Простые люди и Хранители — не господа и рабы, а единое целое, «МЫ», живущее исключительно ради всеобщего блага. Правда, блага в том виде, в каком его понимает холодный, безэмоциональный разум. Даже архитектура Единого Государства подчеркивает господство законченного рационализма: повсюду стеклянные коробки домов, «божественные параллелепипеды прозрачных жилищ».
Уинстон и Д-503 воспринимают среду по-разному, но в чем-то рутина их дней неуловимо похожа. И она была бы непрерывна до самой смерти героев без вмешательства роковой женщины.
Систему нельзя поменять изнутри, поэтому, как и в случае с Уинстоном, мировоззрение Д-503 трансформируется благодаря сильнейшему внешнему воздействию — эротическому. Уинстону как члену внешней партии запрещено вступать в интимную близость не с репродуктивной целью. И сильным импульсом для него становится сексуальная связь с привлекательной веснушчатой Джулией (фригидную жену герой вспоминает с раздражением).
Замятин же обыгрывает отношения полов более изящно, чем Оруэлл. На первый взгляд расписанная по часам осмысленная жизнь Д-503 кажется настоящим раем по сравнению с подавленным существованием Уинстона. Современные циники посчитают нелепой проблему нумеров в Едином Государстве: им позволено совокупляться с любым партнером, достаточно лишь отправить заявку на понравившийся нумер. Запрещена только сильная привязанность.
Сексуальные партнеры подбираются биологически идеально в соответствии с уровнем либидо нумера, о чем несчастный Уинстон и мечтать не смел! Бедняга едва ли мог решить гормональную проблему в одиночку — Полиция мыслей перманентно следила за Уинстоном через экран в его квартире.
Д-503 на зависть многим довольно притягателен для женщин. Секрет кроется в волосатых руках героя, так им самим ненавидимым. Дело в том, что конкретно эта деталь отличает Д-503 от его сограждан. То, что он считает атавизмом, в действительности представляется островком той первобытной животной жизни, которая осталась за Зеленой Стеной. «Твоя рука… Ведь ты не знаешь — и немногие это знают, что женщинам отсюда, из города, случалось любить тех. И в тебе, наверное, есть несколько капель солнечной, лесной крови», — говорит ему I-330.
Шутки шутками, но мохнаторукий Д-503 видится женским нумерам высокотестостероновым самцом и потому заставляет их терять голову. Маленькая, кругленькая О-90, не достающая до Материнской нормы 10 сантиметров и поэтому не имеющая права обзавестись потомством, втайне от всех просит Д-503 подарить ей ребенка, хотя знает, что он уже увлечен другой — I-330 («с белыми и острыми зубами и раздражающим иксом в бровях»).
Контроллер Ю, настоящая фанатичка господствующей системы, радостно отправляющая детей на Великую Операцию, не выдерживает накала страстей и без всяких талонов на сексуальный час срывает с себя одежду и опрокидывает на кровать «просторное, желтое, висячее тело», вызывая приступ смеха у Д-503. И все-таки эта мерзкая Ю с жабрами вместо щек не выдает Хранителям любовницу Д-503 только потому, что любит инженера.
«Мы», будучи значительно меньше «1984» по объему, умудряется гармонично сочетать многообразие философских идей, хотя структура романа делает его несколько тяжеловесным для беглого чтения. Это ни в коей мере не является недостатком, ведь Д-503, от чьего лица ведется повествование, — математик, существующий в машинизированной реальности и привыкший к языку цифр настолько, что новое для него чувство он описывает как типичный технарь: «На меня эта женщина действовала так же неприятно, как случайно затесавшийся в уравнение неразложимый иррациональный член».
Из всей палитры идей, которыми Замятин усеял свое произведение, Оруэлл, между прочим, взял далеко не самое интересное. Сегодня человечество остро нуждается в дискуссии о зарождающемся господстве технологий, а не только об умирающем тоталитаризме. Страны, свободные от ига диктаторов, сейчас рискуют пойти по тому тупиковому пути развития, которого опасался Замятин, считавший, что технический прогресс без нравственного базиса может лишить человека того, что его человеком, собственно, делает.
Нынче в моде скепсис и цинизм по отношению к морали или религии. Но что если сухая логика научного мира — всего лишь косный догматизм, ведущий в никуда? Неспроста Замятин проводит параллели между устройством Единого Государства и государством средневековых (главный герой называет их «древними») христиан.
Зорко следящие за людьми Хранители воспринимаются героем как ангелы-хранители из христианской религии, а Благодетель убеждает Д-503, что окончательная промывка мозгов даст людям потерянный рай, избавив от свободы воли, ведь свобода воли — это страдание, рождающее тяжкую ответственность и мучительные самокопания. Благодетель рассуждает подобно Великому инквизитору Ивана Карамазова!
Показательные казни в Едином Государстве, во время которых нарушителей буквально расщепляют на атомы, сходны с христианским сожжением еретиков. Благодетель сравнивается Д-503 с новым Иеговой, богом иудеев, а основные события книги происходят с главным героем, когда ему 32 года. То есть он еще не достиг Христова жертвенного 33-летия и потому в своей борьбе терпит неудачу: он направляет «Интеграл» в Зеленую Стену, но в последний момент другой нумер-строитель отталкивает Д-503 и предотвращает столкновение.
Идея революции, затеваемой тайным обществом Мефи, поначалу удивляет Д-503. Он искренне спрашивает свою любовницу I-330: какой смысл в революции, если уже была та? На что I-330 отвечает, что революция не может быть единственной, нужно постоянное обновление всего старого. Любые догмы — это всегда деградация! Конечно, здесь — прямая аллюзия на большевиков, чью революцию сам Замятин приветствовал, но позже его разочаровал военный коммунизм.
В самом романе есть своеобразная «пасхалка», намекающая на то, что Единое Государство — это бывшая Россия. Когда I-330 и Д-503 приходят в Древний Дом, герой замечает, что «с полочки на стене прямо в лицо мне чуть приметно улыбалась курносая асимметрическая физиономия какого-то из древних поэтов (кажется, Пушкина)».
Индивидуальность уничтожается похожим образом и у Замятина, и у Оруэлла. Нумеров лишают губительной фантазии, устраивая им промывку мозгов, а членов внешней партии лишают слов в специальном министерстве, изобретая новояз. Довольно остроумная придумка Оруэлла! Ведь слово — это единица информации, язык — это то, что отличает человека от животного, то, что формирует его мышление. Следовательно, чем скуднее язык, тем примитивнее индивид и тем проще им манипулировать.
К финалу и Д-503, и Уинстон приходят с полностью сломленной волей. Д-503 произносит сакраментальную для любого технаря фразу, звучащую иронически из уст свежеиспеченного зомби: «Я уверен, что мы победим. Потому что разум должен победить». Но если «1984» заканчивается совершенно трагично, то «Мы» оставляет читателю надежду, воплощенную в ребенке О-90. Жизнь маленького существа начнется за Стеной, и оно будет свободно…
ПРООБРАЗЫ ТОТАЛИТАРНЫХ ГОСУДАРСТВ
Казалось бы, при чем здесь хула на СССР? Для начала стоит заметить, что Замятин был убежденным социалистом. В романе он критикует не коммунизм, а исключительно ту дорогу, которую выбрали большевики. Любопытно, что Бердяев в работе «Истоки и смысл русского коммунизма», как и Замятин, сравнивает коммунистов России с религиозными фанатиками. А ведь книга Бердяева вышла на 17 лет позже романа «Мы»! Замятин, рисуя Единое Государство, довел идеи, витавшие в молодой РСФСР, до гротескного абсолюта. Здесь и свободная любовь всех нумеров (пускай и контролируемая партией), и культ вождя (в Благодетеле с лысым сократовским лбом угадывается Владимир Ильич Ленин), и непомерные амбиции в развитии, закономерно дошедшие до освоения космоса (интересно, что Замятин еще в 1920 году предугадал первенство СССР в космосе).
Однако было бы нечестно так однобоко трактовать многоуровневое и сложное произведение Замятина. Ему, как и Оруэллу, приписывают лишь критику СССР. Но это на самом деле — правда только наполовину. Замятина современники прозвали англичанином не из-за одного внешнего вида. Он действительно долгое время жил в Англии и даже общался с Оруэллом! Еще до «Мы» он написал едкую повесть «Островитяне», где смутно угадываются наброски будущей антиутопии. Герой «Островитян» — викарий Дьюли — сочинил книгу, элементы которой повторяются в Часовой скрижали (регулятор ритма жизни Единого Государства) романа «Мы». Там аналогично пропагандируется машинная жизнь по общим правилам и нормам.
Вернувшись в Россию, Замятин с ужасом увидел, что все дурное, увиденное им на Туманном Альбионе, повторяется и в стране Советов. На что сильнее нацелена сатира (на капитализм или социализм) — весьма спорный вопрос. Можно предположить, что обе системы в конце концов лишают человека индивидуальности.
В СССР Оруэлл никогда не был. На столь удачно описанную им атмосферу психологического давления его вдохновила родная страна. Отчасти это престижная школа Итон, где учился писатель, а отчасти «BBC», где он работал во время Холодной войны. Отсюда паранойя и постоянный поиск врагов народа (да-да, враги народа были не только в Советском Союзе, вспомните тот же маккартизм). Тем не менее книга, непосредственно высмеивающая СССР, Оруэллом написана была. Это «Скотный двор» 1945 года.
Оруэлл написал свой роман позже, поэтому со Старшим Братом любят сравнивать Сталина — личность, споры о которой не утихают спустя десятилетия. И все же, несмотря на тот факт, что Оруэлл категорически не принимал советский уклад жизни, его посыл не содержал неприятия социализма как такового. В его возмущении было больше от французских левых, чем от либералов. К тому же Оруэлл заявлял, что события «1984» помещены в Англию умышленно, «чтобы подчеркнуть, что англоязычные нации ничем не лучше других и что тоталитаризм, если с ним не бороться, может победить повсюду».