Антикоммунистический стёб
Два ярых антифашиста – Иван Гиммлер и Геринг Сидоров, а так же старый фронтовик Кондрат Недобитков, вдоволь накушавшись варенья из селёдки фирмы “Сладкявичус Вкусняузендорф”, порешили на сходке отыскать тех, у кого Ку-Ку и Гриня в одном подъезде живут, но при этом не ссорятся. Поелику всяко, да не оно, и потОмако – не однако, а возьмись за дело – вот тебе и пожалуйста! Тогда сказали они сами себе, трёхдневным покаянием очистив свою совесть и вставив в каждую ноздрю по ленинской цигарке: «Мы де пто в нашей дерёвне, бду, сами знам, как рукам ногам гавно бросам! Так что по тихой грусти несуетливою рукой со своего барского плеча накатите-ка нам… не, лучше плесните какой-нибудь бармалаги в стакан или в лицо, а то мы вас конкретно не понимам!» И с именем ленина на нижней губе принялись наблюдать, как какой-то заезжий Моцарт, обчитавшись стихов В.Маяковского, выпал из окна пятого этажа. А когда пролетал мимо второго, то сообщил обитавшей там Яздундокте Никитичне, что её в детстве крестили. И в этот же самый момент это же самое сообщила бабушке Яздундокте рота солдат, выстроившаяся под окном. Тут заезжий (или, лучше теперь уж сказать, мимопролётный) Моцарт попрощался с крещёной старушкой, завершив свою речь словами: «За сим остаюсь Зосимой и Савватием одновременно имени стерео колонок третьей степени; а джем из чеснока с клубникой – эхлибедаст уус тихонько цурюк!», и полетел дальше вниз, чтобы стать офицером ада и помочь товарищу сталину занять пост генерального прокурора преисподней.
– А ну-ка кто-нибудь, быстро позовите кого-нибудь куда-нибудь! – рявкнул Кондрат Недобитков на стайку каких-то ТАТУшек-бравых-ребятушек и вместе с ярыми антифашистами Иваном Гиммлером и Герингом Сидоровым вошёл в калитку дома номер 13.
Во дворе мужики дружно косили сено собакам. Вдруг приземлившийся на крышу дома какой-то парашютист дико заорал:
– Что ж вы это, а?!… ленина же из мавзолея выносят.
Первый мужик обратился ко второму:
– Эй, брат лихой, принеси-ка мне лопату, я сейчас ему ТАКОЙ мавзолей выкопаю…
А третий радостно воскликнул:
– Слава Богу, я хоть помидоров поем!
– Я зарёкся ничего красного не есть, пока эта тварь в мавзолее прохлаждается.
– Да чтоб тебе ленин ночью приснился! – ругнулся один мужик с медалью “За взятие на понт” в правой ноздре.
Вдруг из дома выскочила какая-то куд-кудахнутая бабёнка бальзаковского возраста и, как бы между прочим, заметила:
– А кстати, не родился ещё такой ленин, который бы крупскую пережил!
Тут все дружно обнялись и спели развесёлую песню:
Идёт
По крыше бегемот.
Клюёт
На леску кашалот.
Плывёт
В аквариуме крот.
Суёт
Свой клюв туда удод.
Съел мёд
Психованный енот.
И вот
Его в натуре прёт.
Блюёт
С вершины чёрный кот.
Орёт
Облёванный койот.
Лежит
На Джомолунгме кит.
Бежит
По телу паразит.
Брысь, брысь
Из леса злая рысь!
Ввысь, ввысь
Летит от взрыва крысь.
А наши славные и прехвальные антифашисты со старым фронтовиком на плечах продолжили дальше своё триумфальное шествие по цордер-бальдерсным просторам нашей необъятной и необъяснимой тутузки!
Отец мой Он, а мать моя Надежда,
А старый дядюшка, известный, Михаил.
Когда мы жили все в Москве на Красной Площади,
К нам в гости часто дядя заходил.
Отец мой умер, а мать моя скончалася,
И старый дедушка не долго прочихал.
А мне статья с ужасным номером досталася,
Я с нею Север весь до корки проканал.
По той статье сидели люди разные,
И я средь них мальчоночкой попал.
Болота, топи, окружали нас, заразные,
И каждый день один десяток умирал.
Встречал я многих, там, отца друзей, приятелей,
Сидели все они по этой же статье.
За то, что не было средь них, тогда предателей,
Не поддались они ужасной клевете.
Ах, если б слышал мой отец все их истории,
И до, чего Россию довели,
Как извращали все его теории,
Как сына губят на краю земли.
Ах, если б знала мать моя про все мучения,
Не приглашала бы его чайку попить.
Не угощала бы малиновым варением,
Ввела бы сразу, на кол посади.
Так отмантурил я пятнадцать лет, конец мучениям,
На завтра можно собираться мне домой.
Но мне на вахте, вдруг, читают извещение,
Москва добавила мне новый четвертной.
Прошел еще годочек, тридцать мне сравнялося,
На зоне я имел уже не первый блат.
Как, вдруг, откуда-то известие примчалося,
Что дядя Ося влез в березовый бушлат.
И, вот, лежишь ты рядом с миленькой папашею,
Как уголовник ты пробрался в отчий дом.
А я три года за ментарками закашивал,
И, вот, в больницу я попал с большим трудом.
Но, вдруг, в Москве снова все переменилося,
Москва берет назад свой четвертак.
Я на свободе оказался с Божьей милостью,
Стою, и хлопаю ушами, как дурак.
Отец мой Ленин, а мать моя Надежда,
А старый дядюшка, известный, Михаил.
Когда мы жили все в Москве на Красной Площади,
А из карманников родился я один.
Отец мой Он, а мать моя Надежда,
А старый дядюшка, известный, Михаил.
Когда мы жили все в Москве на Красной Площади,
К нам в гости часто дядя заходил.
Отец мой умер, а мать моя скончалася,
И старый дедушка не долго прочихал.
А мне статья с ужасным номером досталася,
Я с нею Север весь до корки проканал.
По той статье сидели люди разные,
И я средь них мальчоночкой попал.
Болота, топи, окружали нас, заразные,
И каждый день один десяток умирал.
Встречал я многих, там, отца друзей, приятелей,
Сидели все они по этой же статье.
За то, что не было средь них, тогда предателей,
Не поддались они ужасной клевете.
Ах, если б слышал мой отец все их истории,
И до, чего Россию довели,
Как извращали все его теории,
Как сына губят на краю земли.
Ах, если б знала мать моя про все мучения,
Не приглашала бы его чайку попить.
Не угощала бы малиновым варением,
Ввела бы сразу, на кол посади.
Так отмантурил я пятнадцать лет, конец мучениям,
На завтра можно собираться мне домой.
Но мне на вахте, вдруг, читают извещение,
Москва добавила мне новый четвертной.
Прошел еще годочек, тридцать мне сравнялося,
На зоне я имел уже не первый блат.
Как, вдруг, откуда-то известие примчалося,
Что дядя Ося влез в березовый бушлат.
И, вот, лежишь ты рядом с миленькой папашею,
Как уголовник ты пробрался в отчий дом.
А я три года за ментарками закашивал,
И, вот, в больницу я попал с большим трудом.
Но, вдруг, в Москве снова все переменилося,
Москва берет назад свой четвертак.
Я на свободе оказался с Божьей милостью,
Стою, и хлопаю ушами, как дурак.
Отец мой Ленин, а мать моя Надежда,
А старый дядюшка, известный, Михаил.
Когда мы жили все в Москве на Красной Площади,
А из карманников родился я один. My father is He, and my mother is Hope,
And the old uncle, famous, Michael.
When we all lived in Moscow on Red Square,
Uncle often came to visit us.
My father died, and my mother passed away
And the old grandfather didn’t sleep for a long time.
And I got an article with a terrible number,
I with her North all the way to the crust.
Different people sat on that article,
And among them I got a little boy.
Swamps, swamps, surrounded us, infectious,
And every day one dozen died.
I met many, there, the father of friends, pals,
They all sat on the same article.
Because there weren’t among them, then traitors,
They did not succumb to terrible slander.
Ah, if my father had heard all their stories,
And to what brought Russia
As all his theories have perverted,
Like a son being killed on the edge of the earth.
Ah, if my mother knew about all the torment,
I would not invite his gull to drink.
Would not treat raspberry jam,
I would enter right away, plant a stake.
So I mantur fifteen years, the end of torment,
You can get ready for my house tomorrow.
But to me on a watch, suddenly, they read a notice,
Moscow added me a new quarter.
Another year passed, thirty was equal to me,
In the zone, I had not the first blat.
How, suddenly, the news came from somewhere,
That Uncle Osya climbed into a birch pea jacket.
All criminals are warmed by amnesty,
Well, the ray penetrated into politics and light.
Oh, uncle, even lying at the mausoleum, you,
But, as before, you stayed, was a joker.
And, now, you are lying next to a nice little dad,
As a felon you sneaked into your father’s house.
And for three years I’ve coughed up for mentars,
And so, I got to the hospital with great difficulty.
But, suddenly, in Moscow everything changed again,
Moscow takes back its quarter.
I was free with God’s grace
I stand and clap my ears like a fool.
My father is Lenin, and my mother is Nadezhda,
And the old uncle, famous, Michael.
When we all lived in Moscow on Red Square,
And from the pickpockets I was born alone.
Миронов спалил волосы и стал «блатным», а Фоменко набрал вес и влюбился: как снимали сериал «Апостол»?
В эти выходные телеканал «МИР» покажет многосерийный фильм «Апостол» с Евгением Мироновым в главной роли. Военно-исторический сериал о борьбе советской и немецкой разведок вышел на экраны в 2008 году и сразу же стал самым рейтинговым событием на российском телевидении. Действие разворачивается в 1942 году. Немцы засылают в СССР своего агента, но операция проваливается: шпиона ловит НКВД. Им оказывается матерый вор-«медвежатник» Петр Истомин, прошедший в Германии школу диверсантов. Руководство НКВД решает перевербовать Истомина и тот сперва соглашается, но затем пытается бежать и погибает. Казалось бы, шанс упущен, но тут выясняется, что у Истомина есть брат-близнец – скромный учитель математики Павел. Чекисты решают завербовать Павла, и тот под видом своего брата отправляется в школу диверсантов, чтобы разыскать и уничтожить ее руководителя – опытного и неуловимого Гельдриха.
Смотрите сериал «Апостол» в субботу, 18 сентября, в 12:00 на телеканале «МИР».
Эта остросюжетная история, впервые показанная в 2008 году, продолжает собирать у экранов тысячи зрителей. При этом за кадром чуть ли не каждый день происходили свои, не менее захватывающие события. О том, как Евгений Миронов чуть не погиб во время съемок, в кого влюбился Николай Фоменко и зачем в титры вписали вымышленного «Ивана Иванова» – расскажем в нашей подборке.
Кадр из телесериала «Апостол», реж.Геннадий Сидоров, Николай Лебедев, Юрий Мороз, студия: Элегия, Мосфильм, 2008
Факт 1. Споры режиссеров и «мистер Икс» в титрах
Жаркие интриги на съемочной площадке начали закручиваться еще на ранних этапах производства сериала. В качестве режиссеров в титрах значатся два человека – известный читателю Юрий Мороз и некий Иван Иванов. На самом деле всего в проекте принимали участие три режиссера, и Юрий Мороз подключился к работе последним. Первые девять серий из 12 снял Геннадий Сидоров. По его замыслу, «Апостол» должен был стать историей «о человеке, чью жизнь бессмысленно давят и калечат бесчувственные жернова тупой власти».
Однако, когда около 60% материала уже было отснято, Сидоров рассорился с продюсерами и был отстранен от работы. В январе 2007 года ему на смену пришел режиссер Николай Лебедев, ранее работавший с Евгением Мироновым на съемках триллера «Змеиный источник». Но Лебедев попросил не указывать свое имя в титрах, так как не считал «Апостола» своей работой. Наконец в апреле 2007 года к съемочной бригаде присоединился режиссер Юрий Мороз, чья дочь, актриса Дарья Мороз, исполнила в сериале главную женскую роль – жены Павла Истомина Лиды.
Таким образом, Мороз фактически работал над «Апостолом» только последние два с половиной месяца. Но кто же тогда загадочный Иван Иванов, указанный в заставке как режиссер-постановщик? На самом деле это и есть Геннадий Сидоров. После своего скандального ухода он потребовал, чтобы его имя в титрах не упоминали, так как не хотел нести ответственность за проект, который, как он считал, безнадежно испортили.
«Мне стыдно ставить под этим свою фамилию! Хорошими получились только те сцены, которые монтировал я. Все остальное – детский лепет на лужайке. Я очень хохотал. Юрий Мороз имеет великий талант испортить классный материал. Мне, естественно, обидно: это ведь моя деточка, только получилась она какая-то обрезанная, без ручек и ножек», – сокрушался Сидоров. Впрочем, реакция зрителей показала обратное: в первые же дни показа рейтинги «Апостола» превзошли все возможные ожидания.
Кстати, в список режиссеров вполне можно включить и самого Евгения Миронова. Едва ознакомившись со сценарием, актер по-настоящему загорелся идеей экранизировать непростую историю двух братьев-близнецов. Он сам искал подходящие локации для съемок, участвовал в подборе актеров и решал многие организационные вопросы. А в заключительной серии Миронов даже сам выступил в качестве помощника режиссера.
Факт 2. Жить по понятиям учили уголовники
С актерской точки зрения, Евгению Миронову в «Апостоле» тоже выпала непростая задача. Ему пришлось играть сразу двух персонажей, которые, даром что близнецы, совсем не похожи друг на друга. Петр – закоренелый преступник, самый настоящий урка, да к тому же предатель родины, сотрудничающий с немцами. Павел – его полная противоположность: тихий, скромный учитель математики, примерный семьянин, который и мухи не обидит, да к тому же близорук. Но, поскольку по роли герой Миронова должен был перевоплотиться в своего брата и втереться в доверие к немцам, в реальности ему тоже пришлось серьезно потрудиться.
По сути, Евгений играл не две, а целых три роли: учителя, уголовника и учителя, который притворяется уголовником. Чтобы как можно точнее попасть в образ, Миронов днями и ночами штудировал словари воровской лексики. В итоге к концу съемок известный своей интеллигентностью актер в совершенстве овладел блатной феней.
Помогли ему в этом не только книги, но и реальные уголовники. Правда, с настоящими медвежатниками ему так и не довелось пообщаться, но с некоторыми «авторитетами» его все же свели. Один из них даже научил Миронова песне, которую он впоследствии вложил в уста своего героя: «Отец мой Ленин, а мать Надежда Крупская…» А другой сделал актеру металлические коронки, чтобы его герой смотрелся еще более угрожающим. Сам Миронов впоследствии признавался, что, хотя конкретного прототипа у Петра Истомина не было, многие его черты он «срисовал» со своего дяди, который с малых лет скитался по тюрьмам.
Факт 3. Злополучная граната и облысевший Миронов
Вообще, на съемках «Апостола» Евгений Миронов был одним из самых профессиональных и дисциплинированных актеров, что неоднократно подтверждал и Юрий Мороз, и другие члены съемочной группы. Артист не только изучил воровской жаргон, но и большую часть трюков выполнял сам, не прибегая к помощи каскадеров.
«Женя Миронов готовился к этой роли месяца три в лучшем случае. Будучи и без того спортивным человеком, он тренировался прыгать с парашютом, обучался приемам борьбы, стрельбы из разных видов оружия», – рассказывал Юрий Мороз.
Впрочем, одна из сцен едва не закончилась трагедией. Миронову нужно было бросить гранату в вагон и быстро отпрыгнуть за стенку. На репетициях все прошло идеально, но на съемках случился казус: пиротехники не рассчитали силу ветра, и бедному артисту пламенем опалило все волосы на голове. Но сам Миронов был так увлечен процессом, что даже не заметил этого. До конца съемок гримерам приходилось тщательно гримировать актеру голову, а сцена со взрывом действительно получилась очень зрелищной.
Факт 4. «Обкуренный» чекист Фоменко
Еще одним важным персонажем в «Апостоле» является капитан НКВД Алексей Хромов, который помогал главному герою перевоплощаться в бандита-диверсанта. В роли Хромова сценарист Олег Антонов с самого начала видел лишь одного человека – Николая Фоменко. Они с актером были давними друзьями, и Антонов сразу же предложил Фоменко прийти на пробы. Тот сперва отказался: у него в тот период было слишком много работы помимо кино. Но вскоре в его графике произошли изменения, и Фоменко вспомнил о приглашении на съемки. Роль оказалась еще свободна.
Самому Фоменко было интересно попробовать себя в образе сурового вояки-чекиста. Однако многих такой выбор удивил – все-таки комедийное амплуа крепко пристало к нему. Чтобы выглядеть в кадре более внушительно, Фоменко отправился в спортзал и набрал несколько килограммов мышечной массы.
В конце сериала Хромова по сценарию много и жестоко пытают. Во время этих съемок Николаю Фоменко пришлось действительно несладко. Сцену, где он, валяясь на холодном полу, харкает «кровью» и просит у бывшего начальника закурить, сняли далеко не с первого дубля. В итоге актеру пришлось выкурить целую пачку сигарет, из-за чего к концу съемочного дня он выглядел слегка «обкуренным». Но результатом был явно доволен!
Факт 5. Любовные тайны капитана Хромова
Впрочем, стоит сказать, что, помимо тренировок, избиений в камере и травмирования легких, у Николая Фоменко на съемках «Апостола» было немало приятных моментов. Журналисты, которых допустили на площадку, как-то заметили, что актер в перерывах все время бегает в коридор и кому-то звонит. Подслушав разговор, репортеры поняли, что Николай разговаривает с любимой женщиной: он то и дело называл ее ласковыми словами и, казалось, буквально сиял от счастья. Между тем как раз в то время, как известно, Фоменко находился на стадии развода со своей третьей женой Марией Голубкиной, поэтому на другом конце провода явно была не она.
Личность таинственной возлюбленной актера раскрылась довольно быстро. Ею оказалась Наталья Кутобаева, которая в то время работала пресс-секретарем губернатора Санкт-Петербурга, а с 2011 года руководит пресс-службой Совета Федерации. Наталья разделяет интерес Николая к автогонкам и вообще любит экстрим, увлекается виндсерфингом. В 2008 году они поженились, а через год у пары родился сын Василий.
Факт 5. Снимали по всему миру
Действие сериала разворачивается в трех странах – России, Германии и Иране. Но съемки велись буквально по всему миру – в России, Беларуси, Франции, Чехии и даже Африке. Так, военный Берлин снимали в Праге. Причем работать приходилось ночью, чтобы в кадр не попадали современные автомобили и прохожие. В «роли» Лубянки выступил госпиталь имени Бурденко, а школу диверсантов снимали под Вологдой, в музейной части Кирилло-Белозерского монастыря: декораторы построили там два концлагеря и речную переправу. Поскольку в здании школы происходит большая часть событий фильма, жители Кириллова долгое время могли наблюдать за съемочным процессом и даже сами принимали в нем участие, снимаясь в массовке.
А вот Москву 1940-х, как ни странно, снимали в Минске. Дело в том, что на улицах города практически нет рекламных баннеров, которые могли бы случайно попасть в кадр. Также съемки велись в Серпухове, Череповце, Пскове и в павильонах Мосфильма, а сцены, которые по сюжету происходят в Иране, снимали в Тунисе.
Факт 6. Дворик из прошлого и борьба с домофонами
В сериале есть эпизод, где Хромов гонится за убегающим Петром Истоминым, который впоследствии погибает от пули другого чекиста. Создатели фильма долго не могли найти место для съемки этой сцены. Проблема в том, что в большинстве московских домов (даже самых старых) слишком много современных деталей: пластиковые окна, домофоны, припаркованные рядом машины – все это тут же бросилось бы в глаза.
Нужную локацию искали чуть ли не по всей России – киношники побывали и в Туле, и в Серпухове. Но в итоге подходящий вариант все-таки нашелся в Москве, неподалеку от станции метро Новослободская. Правда, операторам все же пришлось проявить все свое умение, чтобы во время динамичной погони в кадр не попали никакие приметы современности.
От некоторых из них, впрочем, никак нельзя было избавиться: например, не вырвешь же из двери подъезда домофон. Тут за дело взялись реквизиторы и моушн-дизайнеры: домофоны заклеили плакатами с военными лозунгами, а газовые трубы убрали при помощи компьютерной графики.
Тогда пиротехники отправилась на берег ближайшего озера. Там они подожгли 60 литров солярки, которая рванула с такой силой, что у всех машин в округе завыли сигнализации, а у местных жителей перестали работать мобильные телефоны.
А за монастырским забором помощники режиссера тем временем потрошили подушки и разбрасывали по ветру пух и перья, изображая деревенских кур, которых разметало взрывной волной. Отдельно сняли актеров, забросанных землей, а уже потом соединили все кадры воедино, получив эффектную сцену. Не волнуйтесь: ни одна курочка во время съемок не пострадала!
Отец мой ленин апостол
…На ваш запрос сообщаю, что мемуарные виньетки я начал писать в Москве полвека назад, без какой-либо мысли о публикации. Про себя я называл их «Мемуары». Они были не только источником непосредственного удовольствия, но и способом – в момент перехода от лингвистики к поэтике – «расписаться». Поэтика требовала внутреннего раскрепощения, и мемуарные упражнения помогали. Я вернулся к ним в конце 1990‐х, пройдя длинный путь дискурсивной эмансипации: лингвистика – поэтика – постструктурализм – демифологизация – эссеистика – рассказы. Но целиком от «научности» не избавился.
Не только в том смысле, что некоторые виньетки напоминают литературоведческие эссе. Дело в напряжении между верностью правде (тому, как было или, во всяком случае, как я помню, как было) и свободой ее презентации. Врать, преувеличивать, придумывать события нельзя, но что рассказать, а что нет, какую повествовательную позу принять – твое авторское право. Даже в журналистике требование документальности распространяется лишь на сообщаемые факты, позволяя репортеру вольности в обращении с собственной персоной как еще одним повествовательным приемом.
Не всякий вспомнившийся эпизод, любопытный исторически, этнографически или автобиографически (и забавный в устном варианте), представляет законный материал для виньетки. Критериев отсеивания много, и я не берусь их сформулировать, но мне, как правило, более или менее ясно, есть ли в эпизоде что-то «мое», то есть, выражаясь нескромно, что-то, что именно мне стоит тревожиться описывать.
Кстати, о нескромности. В виньетках часто констатируют авторский «нарциссизм». Но авторство вещь вообще нескромная. Особенно нахальное занятие – мемуаристика, тем более – избранный мной кокетливый завиток этого жанра. Я действительно претендую не столько на протоколирование «фактов» (и тех намертво запомнившихся словечек, ради которых по большей части предпринимается рассказ), сколько на интересность собственного в них соучастия и их ретроспективного преподнесения. Последнее состоит среди прочего в словесной полировке, организации сюжетных рифм, отделке заголовков, реплик, концовок и т. п. Тем самым происходит дальнейшее отстранение от «правды», которая всячески эстетизируется, нарциссизируется, виньетизируется.
Реванш она берет в другом. Главную «правду» виньеток я полагаю в самой решимости написать их – и написать так, как хочется. У меня есть знакомые, которые видели, помнят и могли бы рассказать гораздо больше и лучше, чем я. Могли бы, но не могут, во всяком случае публично. Боятся. Боятся занять позицию – идейную, стилистическую, самопрезентационную. Иными словами, боятся авторства. Авторский имидж служит не только формальным приемом, но и той кариатидой, которая подпирает в конечном счете все здание, сама же держится мышечным усилием реального автора. Нужда в усилиях становится ощутимой, когда друзья вдруг единодушно ополчаются против какой-нибудь особенно рискованной виньетки, мотивируя это, разумеется, формальными соображениями («не в вашем стиле»).
Но не буду преувеличивать своего авторского героизма. Виньетки написаны не с последней прямотой (да и у Мандельштама она почему-то ассоциируется с противопоставлением шерри-бренди как бредней не менее сомнительным Мэри и коктейлям), а в условном жанре, задающем сложный баланс непосредственных впечатлений и ретроспективных оценок, фактографических констатаций и фигур речи, откровенностей и умолчаний. Умолчания, впрочем, не окончательны, или, если воспользоваться макабрическим англицизмом, не терминальны: заведен и пополняется файл, который я, с оглядкой на Ходжу Насреддина («за тридцать лет либо я, либо шах, либо ишак – кто-нибудь умрет»), про себя называю посмертным.
Мы все глядим в аристократы
У меня было привилегированное, можно сказать аристократическое детство. То есть оно было, конечно, советское и пришлось отчасти на войну (не говоря о сталинизме), но если выбирать между хрестоматийными крайностями, то скорее толстовское, чем горьковское. С любящими интеллигентными родителями, в отдельной квартире с балконом, в приличном («еврейском») кооперативе на тихой, но близкой к центру Метростроевской-Остоженке (рядом с домом «Муму»1), летом на даче (правда, съемной), а порой и «в усадьбе» – в одном из домов творчества композиторов: в Рузе, под Ивановом, на Рижском взморье, в Сортавале (бывшем охотничьем доме маршала Маннергейма). Даже родился я, где все порядочные люди, – в роддоме на Арбате, «у Грауэрмана». Арбат – старый Арбат, воспетый Окуджавой (Новый прорубался уже на моей взрослой памяти), – был в пределах пешей досягаемости, мы ходили туда в зоомагазин за рыбками и на толкучку за почтовыми марками. В школе были неплохие учителя (не могу не назвать Ольгу Михайловну Старикову, преподававшую в старших классах литературу), и я без отвращения окончил ее с золотой медалью.
Основная жизнь сосредотачивалась во дворе. Дворы были в большинстве проходные, и задней стороной дом выходил на огромный пустырь, где лютовали санкюлоты-бараковцы, но во внутренний двор, с символической оградой, лавочками и парой деревьев, посторонние забредали редко, тем более что напротив, слегка на горке, в старой деревенской избе жил местный милиционер (за которого вышла наша былая домработница, сохранившая в неприкосновенности оставленную в годы эвакуации на ее попечении четырехкомнатную квартиру, – любимая «няня Дуня» моего детства).
Считалось, непонятно почему, что я влюблен в сверстницу из второго парадного, Наташу с загадочно влекущей своей иностранностью фамилией Франк. Любовь была настолько платонической, что мы с ней никогда – ни разу за все долгое детство и отрочество – не обменялись и словом и ни на каких общих мероприятиях (скажем, днях рождения) не встречались; вообще между нами не было ровно ничего, и догадывалась ли она о нашей судьбоносной связи, я не знаю. В дворовой жизни девчонки, которых в доме было не меньше, чем мальчишек, почти не участвовали, – сказывалось раздельное обучение. Наташа же держалась совершенным особняком, быстро пробегая по двору в школу и из школы.
Внешне она была ничем не примечательна, среднего росточка, немного курносая, с чистым белым личиком, аккуратная, тихая, незаметная. Впрочем, сама эта тихость была у нее фирменная, семейная, унаследованная от матери, на которую в остальном она походила мало. Та была бесспорная красавица, с большими глазами, прямым носом, высоким лбом, всегда в строгих костюмах, на каблуках, немного уже отяжелевшая, внушительно молчаливая и смотревшая только перед собой.
Тут чувствовалась какая-то тайна. Они жили втроем: Наташа, ее мама и тетя, хромая, бездетная, смешливая. Никакого мужчины, мужа, Наташиного отца в этом женском царстве не наблюдалось. Но однажды он, кажется, все-таки появился – высокий, широкоплечий, тоже мрачный, с пустыми глазами. Дело было то ли в разводе, то ли, поговаривали, в судимости, опять-таки, то ли по уголовке, то ли по политике. А в конце сороковых – начале пятидесятых, в годы борьбы с «космополитизмом», Наташа сменила фамилию и стала Софроновой – понятное дело, по отцу, и, значит, вряд ли репрессированному; заодно поблекла и экзотика фамилии Франк.