Упражнение для снятия эмоционального напряжения — техника со стулом.
Упражнение для снятия эмоционального напряжения
Упражнение для снятия эмоционального напряжения, поможет вам справиться со своими чувствами и эмоциями, вы сможете мыслить здраво и принимать верные решения, а не действовать с горяча, и не наломать дров.
Техника со стулом
Просто так эмоции не возникают на пустом месте, всегда присутствует какой-то человек или группа людей из-за которых и произошла эта вспышка эмоций.
И вот, что-то произошло, и ваши эмоции взлетели вверх! Гнев, отчаяние, ненависть и все остальные негативные эмоции, просто «кипят».
Вам нужно остаться одному, чтобы никто не беспокоил, чтобы вы не испытывали стеснения, если вас кто-то услышит и обязательно отключите телефон.
Для выполнения упражнения для снятия эмоционального напряжения, вам потребуется:
Процесс выполнения упражнения для снятия эмоционального напряжения:
А для того, чтобы ушло сильнейшее напряжение из тела, необходимо дать поработать вашим мышцам.
И для этого, у вас должен быть уже приготовлен какой-то ударный инструмент.
Начинайте говорить и высказывать, то, что есть у вас в голове.
Как только поймете, что вот он, пик ваших эмоций, то берете палку и начинаете лупить по подушке.
Через некоторое время, это может быть и 5 минут и 15, вы почувствуете, что силы закончились и внутри есть опустошение.
Вы устали и это очень хорошо.
Почему хорошо, что силы закончились?
У всего есть предел, и у эмоционального напряжения, есть тоже предел, после сильного напряжения, следует расслабление.
Вы выплеснули наружу все, что было в вашей голове, вы озвучили все свои мысли и претензии, и на какое-то время вам станет легче.
После того, как наступило опустошение, очень хорошо было бы, лечь и полежать.
При этом, гнать все мысли о том, что произошло. Ваша задача, создать пустоту в голове, чтобы тело могло расслабиться, и вы смогли восстановить свои душевные силы.
И хорошим дополнением к этому упражнению, будет дыхание. Подышите, и если получится, то, поспите.
Как часто можно делать это упражнение для снятия эмоционального напряжения?
По мере необходимости, как только вы почувствуете, что на чем-то зациклились, думаете по 100500 раз о какой-то проблеме, ощущаете внутри себя гнев, раздражение и подобные эмоции.
Могу сказать так, если у вас сильная обида и душа наполнена невысказанными претензиями, то упражнение можно делать столько раз, сколько необходимо, чтобы вы могли спокойно и без эмоций думать о человеке или о проблеме.
И еще пару слов о том, что происходит при этом упражнении на подсознательном уровне.
Когда ваша проблема «горячая» то она, наполнена эмоциональной энергией.
И пока эта энергия не рассосется, то проблема будет актуальной, вы на ней «зависаете», и происходит «слив энергии». Это как надутый шарик, который ваше подсознание, старается засунуть на какую полочку, но не получается, потому что, слишком много энергии.
После техники со стулом, вы как бы «сдуваете» шарик, и если вы «сдуете» шарик окончательно, то тогда, подсознание определит его в нужный отсек вашего жизненного опыта.
Если у вас не получается самостоятельно убрать эмоциональное напряжение, то приходите на консультацию, вместе, мы справимся с вашими эмоциями. И я помогу вам, научиться управлять своими эмоциями.
От «пустого стула» к «круглому столу» — техника работы с субличностями (1/2)
(По мотивам этого разговора. Пока выкладываю статью, из книг смотрел кое-что, но не нашел достойной. Может, позже)
Техника «пустого стула» — прием, часто используемый в гештальттерапии. Состоит он в том, что клиенту предлагается на пустой стул перед собой посадить воображаемого собеседника, которым может быть его мама («внутренняя мама», потому что реальная, возможно, давно покинула этот мир), недовольный им «внутренний голос», мучающая его боль в ноге и т.д., и т.п. — в зависимости от изобретательности и интуиции терапевта. Затем организуется диалог между тем «я», которое сидит на первоначальном стуле, и посаженным на пустой стул «собеседником», причем роль этого собеседника исполняет, — пересаживаясь на пустой стул, — сам клиент.
Известно, что техника эта возникла под влиянием психодрамы Морено, которая произвела на Фрица Перлза, — основателя гештальттерапии — большое впечатление. Различия, впрочем, очевидны. Решающим, с нашей точки зрения, является то, что обе роли (или больше, если необходимо) исполняет сам клиент. Благодаря этому становится очевидным, что диалог ведут его собственные «части». Предполагается, что они наделены особым психологическим статусом: оказывается, что такая «часть» может говорить, думать, чувствовать, иметь свою точку зрения, отличную от точки зрения других «частей».
Может показаться, что это противоречит постоянно утверждаемому психологами-гуманистами принципу целостности психики. Однако же нетрудно заметить, что как основатель гештальттерапии Фриц Перлз, так и многие другие классики гуманистической психотерапии на деле придерживались лежащего за обсуждаемой техникой представления — что психика человека, как бы к этому ни относиться, разделена. Например, у основателя психосинтеза Роберто Ассаджоли мы обнаруживаем понятие субличности. А вот цитата из книги еще одного из «отцов» гуманистической психотерапии Эрика Берна, где феномен субличности или «части» описывается с предельной отчетливостью (хотя и под другим именем):
На языке психологии эго-состояния можно описывать как систему чувств, определяя ее как набор согласованных поведенческих схем. По-видимому, каждый человек располагает определенным, чаще всего ограниченным репертуаром эго-состояний, которые суть не роли, а психологическая реальность».
Э.Берн имеет в виду, разумеется, свою знаменитую триаду Р-В-Д (именно их он называет «эго-состояниями»), но приведенная цитата фиксирует интересующий нас психологический феномен более обобщенно. Под берновское описание вполне подпадают и «части», и субличности.
От описанного представления возможны два направления движения: одно из них акцентирует интер-субъективные (межличностные), другое — интра-субъективные (внутри-личностные) аспекты возникающей ситуации. Что касается первого, то практически полезно иметь в виду, что «ведет себя», участвуя в разнообразных социальных ситуациях, не «человек-как-целое», а различные субличности. Как замечает придерживающийся аналогичной концепции Г.И.Гурджиев, одно «я» в человеке может подписать вексель, по которому и всем другим его «я» придется расплачиваться всю оставшуюся жизнь. Берновские схемы трансакций (два столбика, состоящие из кружочков, и стрелки между ними) также описывают эту, — межличностную, — сторону дела.
Во втором направлении особый психотехнический и психотерапевтический интерес могут представлять взаимоотношения субличностей «внутри» человека. Техника «пустого стула» занята тем, чтобы выявить, экстериоризовать те субличности, из бесконечных диалогов, конфликтов, схваток и клинчей которых подчас состоит внутренняя жизнь «здорового невротика».
Рассмотрим несколько примеров, чтобы практически прочувствовать разделенность «частей» или субличностей в человеке.
Вот одна из часто встречающихся проблем, с которыми сталкивается «здоровый невротик»: как заставить себя делать то, чего делать не хочется? Например, писать курсовую работу, учить английский язык, мыть посуду, гулять с собакой в плохую погоду…
Попробуем разложить ситуацию на составляющие. Прежде всего, долженствование всегда имеет собственную коммуникативную структуру: кто-то должен кому-то. Адресатом долженствования (тем, кому должны) может быть внешний человек, а может быть собственная субличность: «Я должен сам себе», — говорит клиент. Впрочем, внешний адресат тоже нуждается во внутреннем «представительстве»: даже раба (в отличие от «зомби») нельзя просто «заставить», в необходимости быть исполнительным его приходится убеждать (кнутом или/и пряником). Таким образом, «исполнитель долженствования» оказывается разделенным на «собственно исполнителя» и «прораба» (он же — надсмотрщик). В случае, если человек должен «сам себе», мы можем рассадить по отдельным стульям «самого» и «себя».
Как очевидно из рассматриваемой ситуации, отношения между ними далеко не просты. Чаще всего, доводы, в соответствии с которыми человек должен нечто сделать, могут быть вполне понятны надсмотрщику, но совершенно непонятны исполнителю. А работать-то нужно иметь последнему. То «я», которое знает, что нужно писать курсовую работу, — это совершенно не то «я», которое будет (если будет) реально ее писать. У того «я», которое должно это делать, в голове — отношения с преподавателем (или мамой, или деканатом), а вовсе не формы английского герундия, о которых нужно писать. А у того «я», которому нужно было бы писать про формы герундия, в голове если не ветер, то приглянувшаяся студентка-однокурсница.
Возможно, отношения между этими фигурами подобны отношениям известных перлзовских «собак» — собаки снизу и собаки сверху (topdog и underdog). Одна приказывает, не очень рассчитывая на исполнение, другая чувствует себя виноватой, но не собирается ничего с этим делать. Впрочем, это уже интериоризованная (то есть перенесенная «вовнутрь») берновская «игра», об этом у нас пойдет речь в другом месте.
Так или иначе, для того, чтобы курсовая была или не была написана, то есть для того, чтобы субличности могли выйти из клинча, нужно наладить между этими фигурами реальное взаимодействие.
Другой пример субличностного расклада — «и хочется, и колется». Наивному человеку может показаться, что это про реальную розу с шипами: дескать, с одной стороны, определенной вещи хочется, а с другой стороны это связано с какой-то опасностью в самой реальности. Но чаще дело обстоит гораздо сложнее. Есть некое «я», которому чего-то хочется, — например, подарить розу замечательно красивой Маше из восьмого «б», и это порождает одно представление о реальности со своей линией рассуждений. И одновременно, в том же Васе из седьмого «а», есть другое «я», вполне солидарное с компанией сорванцов, готовых улюлюкать и вопить «тили-тили-тесто», что, как нетрудно догадаться, создает другое представление о реальности и другую линию рассуждений. Бедный Вася переживает при этом состояние, которое еще психоаналитики назвали «амбивалентным»: одна его субличность явно враждебно настроена по отношению к желаниям другой. «Мама, которая не велит» тоже может иметь отношение к делу, формируя еще одну субличность со своим миром представлений.
Еще один пример, где проявляются разные субличности. Когда я уже совсем проснулся, пришел в свою наилучшую дневную форму, я начинаю думать, как хорошо было бы вставать пораньше, часов, допустим, в восемь, а не спать до десяти: как бы много я успел сделать. Но на следующий день, когда наступает этот момент, — восемь часов, — и звонит будильник, я открываю полглаза и обнаруживаю, что человек, который сейчас решает, вставать или не вставать, относится к этому совершенно иным образом. У него другая жизнь и другие доводы.
Эта ситуация часто отрабатывается в виде представления о «состояниях»: я был в таком состоянии, я был в другом состоянии. Но можно сказать, что «состояния» — либо следствие, либо условие выхода на передний план той или иной субличности. Совершенно бессмысленно здесь говорить о том, как «правильно» рассматривать этот пример, — в категории состояний или в категории субличностей. Достаточно сказать, что, если рассматривать его в категории субличностей, то это ведет к определенной психотехнической практике: субличности можно посадить рядом, попросить их обсудить подвопросную тему, и тогда, может быть, у той субличности, которая говорит, что хорошо бы мне вставать в семь часов утра (даже еще лучше, чем в восемь) поубавится энтузиазма, и она согласится, скажем, на девять, а у субличности, которой в момент пробуждения надо решать, встану я или посплю еще, поубавится негативизма. По форме это пример из Гурджиева-по-Успенскому, но на самом деле я рассказываю о своем личном опыте, потому что я так и сделал: посадил эти две (на самом деле больше, как мы позже увидим) субличности рядом, и им много чего нашлось сказать друг другу, а в результате моя ситуация по этому поводу сильно изменилась.
Техника может показаться простой, но реально и с реальными людьми это не так просто.
Некоторые клиенты очень охотно усаживаются играть с психотерапевтом в эту игру и придумывают замечательный литературный сценарий. Вот, например, сидит клиентка и рассказывает: «А во мне еще есть такой танк, который на всех прет, прет, прет, а еще есть такой маленький зайчишка, который всех боится и так ушками прядает». Она фантазирует, и вроде даже то, о чем она рассказывает, к ней имеет какое-то отношение. Но никаких реальных субличностей нет. Почему? — Чтобы было кому реально сесть на свободные стулья, занять их, нужно, чтобы им было что сказать по своему делу. Если, к примеру, это «дубль», которого я, как у Стругацких в «Понедельнике», послал за зарплатой, то он знает по крайней мере, сколько денег мне должны были выписать, и если мне выписали меньше, он искренне возмутится.
Перлозовская «часть» должна быть реальной частью человека, со своими видами на жизнь, со своими заморочками, и нужно, чтобы ей было что сказать, в том числе в нештатных ситуациях. У субличности, у реальной «части» должны быть реальные интересы.
С другой стороны, для этих частей-субличностей нужно приготовить «стулья». Чтобы субличность могла проявиться, нужно организовать особую, психотехническую коммуникацию, важным свойством которой является «свободный интерес». Рассаживание субличностей по стульям («субличностный анализ») потому и оказывается психотехническим действием (часто очень эффективным), что в до-техническом состоянии они в человеке склеены, находятся в клинче, и между ними должен войти «рефери», разнять этот клинч, чтобы они могли начать взаимодействовать. Пока они в клинче, они так друг друга держат, что вроде их и нет, а есть единый «кластер»: и хочется, и колется, и не знаю, что решить, и не делаю ничего.
Проявление субличностей требует рассаживания их по стульям в присутствии «рефери». Технически говоря, терапевт должен договориться с клиентом, что сейчас мы его субличности усаживаем на отдельные стулья, и при этом мы не будем их критиковать, бить по голове, переделывать — по крайней мере для начала мы будем их выслушивать и выспрашивать (здесь клиенту очень пригодятся приобретенные на «бейсике» навыки).
Причем ведь субличности «там внутри» все время что-то друг с другом делают. И видимо что-то не то, что клиенту «самому», как целому, нужно. Чтобы их рассадить по стульям, чтобы устроить эту процедуру разделения субличностей, нужно обеспечить им гарантии неприкосновенности на переговорах, как в большой политике: Рейган приезжает к Горбачеву и встречается здесь с каким-то представителем московских диссидентов. Он, Рейган, договорился с Горбачевым, и их договоренность является гарантом того, что этому диссиденту дадут сказать то, что он хочет сказать, и потом его не тюкнут, потому что команда Рейгана за этим проследит. В обычном положении дела отношения между диссидентом и Горбачевым таковы, что если этот диссидент вылезет на поверхность, то Горбачев (собирательный), хочет он этого или не хочет, обязан его тюкнуть. Приезжает Рейган, и устраивается коммуникация, когда этот говорит, а тот ему — по делу! возражает.
Главное, что мы должны сделать — сохранить субличность с ее интересом, чтобы не дать соседке, с которой она раньше была в клинче, снова ее затюкать или снова войти с ней в клинч. Мы должны посмотреть (и дать увидеть клиенту), что эта субличность думает, какие у нее интересы, какие у нее опасения и т.д.
Допустим, мы это сделали: посадили эти субличности, обеспечили их аутентичность, невыдуманность, наличие у каждой из них реального интереса. Мы обеспечили их безопасность, теперь эти субличности имеют возможность высказывать свои интересы, настаивать на своем. Но, как вы помните, и как мы все с вами знаем практически, это возможно только в тех условиях и как раз потому, что это чисто коммуникативная ситуация: действие приостановлено, все сидят и разговаривают. Горбачев с Рейганом могут договориться, что дадут слово диссиденту, как раз потому, что они дадут ему высказаться, но при этом не дадут ему возможности действовать, осуществлять реальную политику, — на это бы никто не пошел. Так что пока, за «круглым столом», у субличности не будет возможности действия, будет только возможность высказаться.
Что же дальше? Вот они сидят, высказываются, мы поняли, какие у них интересы. И что теперь с этими субличностями и их интересами делать?
Автор: М.П.Папуш. Опубликовано на личном сайте.
Психология | Psychology
7.9K постов 43.6K подписчиков
Правила сообщества
Обратите особое внимание!
1) При заимствовании статей указывайте источник.
— непроверенную и/или антинаучную информацию;
— информацию без доказательств.
«Известно, что техника эта возникла под влиянием психодрамы Морено, которая произвела на Фрица Перлза, — основателя гештальттерапии — большое впечатление. Различия, впрочем, очевидны.»
..Если бы Вы хоть немного углубились в тему, не думаю, что различия были бы для Вас, по-прежнему, столь же очевидными.
А у субличностей всегда конфликт между собой?
И как они формируются: как отщепленные части себя или подавленные желания?
Интересно. Но трудно для понимания и представления. Обычно в голове просто поток мыслей ну или внутренний голос, который с чем-то бывает согласен с чем-то нет. Невыраженный ни в каком образе, и который я считаю самим же собой, неотделимой частью меня, просто имеющей порой другое мнение по тому или иному вопросу.
Так же пока читал, вспомнился фильм про множественное расщепление личности, где каждая время от времени брала контроль над телом и жизнью человека. ( Сплит )
Ну или книга про Билли Миллигана.
А так же заметил аналоги с тульповодством.
Как кстати официальная психология относится к тульпам? =)
Поход к психологу: что я об этом думала, и что оказалось на самом деле. Личный опыт
«Это выкачивание денег», – говорил папа. «Сама справишься», – убеждал разум. Я отгоняла от себя мысль пойти к психологу 500 раз, на 501-й сдалась и пошла. Выяснилось, почти все, что я раньше думала об этом мероприятии, было заблуждением.
Если бы я не была автором этой статьи, а случайно наткнулась на нее в ленте новостей – скажем, год назад – я бы вряд ли её открыла. Почему? Слово «психолог», написанное или произнесенное вслух, вызывало во мне чувство неловкости за говорящего. К психологам ходят те, кто надеется, что их проблемы поможет решить другой человек. Психолог = слабость. Слабость это нехорошо. Помощь специалиста нужна при пожаре, наводнении, тайфуне. В остальных случаях настоящая проблема начинается тогда, когда ты убеждаешь себя, что в одиночку с ней не справишься. Именно в тот момент стоит задуматься «Что со мной не так?»
Как я сейчас понимаю, это было заблуждением. Но, знаете, мне за него не стыдно. Для нашей культуры поход к психологу – явление новое и не до конца понятное. Да, в последнее время мне чаще встречаются посты на Facebook о том, что обращаться за помощью нормально и полезно. Но в чем состоит польза? Что делает психолог? Что происходит в его кабинете? Мне туда уже пора, или еще нет? 🙂
Без шуток – причины пойти к психологу у меня были. Больше или меньше, чем у среднестатистического человека, в данном случае не важно. Главное, что мысль записаться на прием возникала, но мой внутренний скептик говорил «Ты же это не всерьез, правда»?
Слышала, думала, казалось
Представление о том, чем занимаются психологи, я получила при помощи метода индукции. То есть по американским фильмам:))) Сценам, когда муж и жена поочередно друг на друга жалуются, а психолог в это время понимающе смотрит то на одного, то на другого. Несколько комично, да.
Я знаю несколько человек, которые ходят к психологу и говорят, что им помогает. Не сомневаюсь, что они в этом уверены. Но как человек, наблюдающий их со стороны, заметила следующее. Они тоже временами взрываются, жалуются, замыкаются, ведут себя неуверенно. Как все люди. Естественно, это не показатель того, что психотерапия не работает. Но, кхм, вроде и не свидетельство обратного.
Хотя кое-какие изменения в поведении тех, кто обратился к психологу, были. Такие люди начинали нестандартно реагировать на стандартные вещи. Ну то есть как «нестандартно»? Скажем, необычно для них самих. Раньше я за ними такого не замечала. Например, одна девушка – назовем ее Оксаной – всегда делала презентации по первому требованию. А тут как здрасьте: «Я занимаюсь этим по четвергам с 12:00 до 17:00. Оставьте заявку». Другая девушка — допустим, Света — вдруг стала часто переспрашивать: «Что ты хочешь сказать?» Меня это настораживало. После кабинета психолога я тоже стану немножко чудаковатой?
Кроме перечисленных выше, у меня была еще пачка соображений, почему мне не стоит обращаться к психологу.
* Он послушает, какие у меня проблемы, за 4000 рублей в час. Поток мыслей я могу выложить подруге, а деньги потратить на что-нибудь нужное.
* Допустим, психолог все же даст конкретные советы, но хочу ли я этого? Если он окажется неправ, то вся ответственность – на нем?
* Он будет спрашивать «И что вы об этом думаете?» Тишина и фейспалм.
* Если я однажды зайду в кабинет психолога, я буду ходить туда всю жизнь. Список того, что меня тревожит, не умещается на двух листах A4. Обсуждение растянется навечно.
* Если я решила проблему не самостоятельно, а с чьей-то помощью, – считай, я ее не решила. Моя мама была преподавателем математики и физики. Когда у меня не получалась задачка, я приходила к ней за помощью. Вместо того, чтобы дать подсказку, она просила перечитать параграф. А также предыдущий и пред-предыдущий. И так до тех пор, пока я сама не решу ту задачку. Я усвоила, что преодолевать трудность нужно своими силами. Если подсмотришь в «решебник», математике не научишься. Психолог – как решебник, думала я. Подскажет, как сложить в голове «А» плюс «Б», но в чем толк, если я не дойду до этого своей головой?
* Не во всех ситуациях можно помочь. Некоторые вещи нужно просто пережить. Разве нам даются испытания, с которыми мы не можем справиться.
Одна причина, чтобы набрать номер
«Я так больше не могу».
Роль сильной девочки, в которой я застряла, мне вредит. До определенного момента я об этом не задумывалась. Из-за того, что я функционирую в режиме «готова к бою», мелкие неприятности вызывают у меня нездоровую и ненормальную реакцию. Эти чрезвычайные эмоции могут привести к последствиям, которых я не хочу. А главное, я не продвигаюсь вперед в решении проблем, тянущихся годами. Они меня тормозят.
За время новогодних каникул мне несколько раз приснилось, как я говорю с психологом. От мысли, что кто-то может снять с меня – не весь груз, но хотя бы его часть – было легче. В одну из таких ночей я встала с кровати, открыла блокнот и записала в столбик – все, чего я боюсь, на что не могу повлиять, в чем запуталась. На следующий день я позвонила специалисту, которого знакомая рекомендовала мне год назад. Оказывается, это был хороший совет.
В кабинете психолога: реальность
На первой встрече я почти беспрерывно говорила часа два. Психолог делал пометки и изредка уточнял детали. Когда произошло событие X: до или после события Y? Несколько раз он задал вопросы, от которых у меня возникало смешанное чувство. В духе: «Вы считаете, отсутствие воздуха на Земле – недостаточно веская причина, чтобы отправиться на Луну?»
Я испытывала полнейший ступор, разглядывала плинтус под потолком и молчала. Даже ребенку известно, чтобы отправиться на Луну, надо иметь ракету и скафандр. Я пять лет терзалась, где их взять. А про воздух – нет, вообще не думала. С другой стороны, вопрос был сформулирован таким образом, что казалось, мне здесь и сейчас вручили билет в космос. Я что, могу полететь без ракеты? :))
К концу первой встречи я все еще не представляла, как мы будем разбирать проблемы, но следующей ждала с нетерпением. Теперь, спустя два месяца, я поняла следующее.
* Психолог слушает иначе, чем друзья и близкие. Внимательнее. С полной концентрацией на твоих словах. Он может вдруг процитировать: «Две недели назад вы произнесли фразу ». После беседы с ним кажется, что тебя выслушали, может быть, впервые за всю жизнь.
* Психолог слушает не для того, чтобы дать совет, поддержать или вдохновить. У него другие задачи. Уловить, где твоя логика дает сбой. Где твои настоящие – а не мнимые – болевые точки. В какой момент ты начинаешь мыслить стереотипно, и это заводит тебя в тупик. «Космонавт должен тренироваться 10 часов в день», – утверждаю я. «Космонавты бывают разными», – говорит он, – Одни тренируются 10 часов, другие 5, а третьи вообще делегируют тренировки:) Реши, каким космонавтом хочешь быть ты. Если ни одним из этих трех, то придумай сама – каким?» Цель психолога, как мне кажется, это…
* Помочь тебе оценить верное положение дел. Бывает, из-за страха, чувства вины, манипуляции близкого человека и еще кучи причин – ты не можешь сделать это самостоятельно. (И даже не подозреваешь об этом.) В результате ситуация, которая в самом деле не безвыходная, кажется тупиковой. Так вот психолог – это человек, который ремонтирует настройки твоего внутреннего компаса. Чтобы он опять стал показывать – где юг, где север, запад и восток.
* Психолог задает хирургически точные вопросы. Вот кто бы вел рубрику «Неудобные вопросы», как бог! Психолог умудряется спрашивать то, о чем ты себя еще не. Или спрашивал – но тут же ответил себе шаблонной фразой, и не докапывался глубже. Нет, психолог будет задавать вопрос за вопросом и так легко не отстанет. Это невероятно крутой метод. Потому что вопрос одновременно наводит тебя на новую мысль – и оставляет пространство ответить на него по разному. Так, как применимо лично для тебя.
* Психолог не дает совет, пока ты прямо об этом не попросишь. Но даже тогда он озвучивает несколько вариантов, как можно поступить. Простейший пример: я совсем не умела отвечать на критику в свой адрес так, чтобы это не звучало как оправдание. Даже не могла нафантазировать, какие для этого использовать слова. Когда специалист предложил варианты а) б) в) г)…, я уловила логику и, кажется, понемногу справляюсь сама.
* Если машина не едет или едет плохо, нужно найти одну – всего одну! – неисправную деталь. Я думала, каждый мой трабл нужно разбирать в отдельности. И см. выше: это затянется на годы. Я сильно удивилась, когда, например, мы разобрались с чувством вины – и из списка можно было вычеркивать треть пунктов! Находишь одно слабое место – решаешь сразу десять проблем. За два месяца я разобралась с большинством вопросов, которые меня тревожили.
* Да, дорого. Но мне еще ни разу не было жаль потраченных на это денег. Что важнее: купить сумку – или найти выход из лабиринта, по которому ты бродишь N лет?
* Я стала спокойнее, свободнее и не напрягаю дорогих мне людей разговорами об одном и том же. Раньше было привычкой: после трудного разговора с отцом – позвонить подруге, «сбросить» эмоции. Моего парня начинало трясти от того, что я каждый вечер жалуюсь на то же самое, что вчера. Я и сама чувствовала, что так не должно быть, и стыдилась. Теперь я понимаю, – в разговоре с близкими я не находила выход из ситуации. Поэтому они (разговоры) были бесконечными. Один час беседы с психологом в неделю разгружает уши моего парня и помогает мне работать над проблемами, вместо того, чтобы банально их озвучивать.
* Я могла бы справиться со всем без психолога. Но «справиться» – еще не значит «быть в порядке». Сломанный палец срастется, даже если ты не обратишься в травмпункт. Вопрос, сможешь ли ты после этого брать кружку так, чтобы не расплескать чай? Да. Или нет.
Я не знаю, когда, кому, зачем имеет смысл обращаться к психологу. И хочу избежать любых нравоучений на эту тему. Кроме одного: поменьше судите о работе психологов по американским фильмам 🙂
Знание – сила
Прочитала у коллеги пост о том, что психотерапия – исследовательская работа. И результат – более полное и реалистичное знание клиента о себе. Наверное, могут быть разные точки зрения, но мне близка именно эта.
Вопрос: зачем оно, это знание, нужно? «На хлеб не намажешь» и стоит ли оно тех усилий, времени и денег, которые вложены в его получение?
И по этому поводу тоже возможны разные мнения. Каждый волен выбирать.
Знание о себе дает ясность.
Молодой человек осознает в процессе терапии, что в сложных, неприятных, непонятных ситуациях он склонен скорее терпеть. Он это всегда формулировал как «наблюдать», «собирать информацию». У него есть причины для такой стратегии. И сам этот способ достаточно хорош во многих обстоятельствах. Но не во всех. А поскольку это «базовая настройка», чем тяжелее ситуация и меньше ресурсов, тем безальтернативнее этот вариант.
Появляется способность замечать эту стратегию, она перестает быть автоматической и становится видимой для человека. А зрение, в отличие от слепоты дает возможность выбора. Если глаза закрыты, ямы на дороге не видно. Шансы в нее попасть велики. Если яма заметна, возникают разные варианты. Обойти. Перепрыгнуть. Медленно спуститься. Спрыгнуть, радостно чавкая по грязи. Выбрать другую дорогу.
Знание не прибавляет ловкости в прыжке или умения в ориентации на местности. Это следующая задача. Но без видимости яма просто «случается» в жизни.
Знание о себе дает больше свободы.
Молодая женщина, нежная, хрупкая, ласковая, заботливая внезапно обнаруживает себя истошно орущей на маленького сына. Ее это пугает. Во-первых, «так нельзя», а во-вторых, она «не такая». В процессе работы приходит понимание, что и «такая» тоже.
А с пониманием появляется способность решать, куда направить энергию этой внутренней «злобной фурии». Всегда найдется подходящее место, время и обстоятельства. Когда ее право на существование признано, ценность присвоена, внутренний диалог налажен, эта функция перестает быть внезапной и разрушительной, и становится надежной и защищающей.
Да, и «…представляете, я перестала орать на сына!»
Знание о себе дает возможность лучше распределять силы.
Молодая женщина всегда испытывает сильное напряжение и дискомфорт в компании с новыми людьми: на новой работе, учебе, вечеринке и т.д. Она пытается это изменить. Но обычно возникает еще большее напряжение. И недовольства собой. У нее в истории есть веские причины так себя ощущать. Этому способствовали довольно ранние обстоятельства жизни, которые, понятно, уже не изменишь. Таким образом, в результате работы она осознает, что ей обоснованно плохо с новыми людьми и, скорее всего, так и будет.
И что в этом ценного?
Она теперь может не тратить силы на бессмысленные задачи: уговаривать чувствовать себя иначе, вести себя более активно и непринужденно. Она может не расходовать ресурсы на самоуничижительное самокопание: «что со мной не так», «почему я не могу как другие», «вот опять я не справилась». Наконец, признавая и разрешая себе испытывать сложности, она избавляется от необходимости «делать вид». Раньше это стремление «держать личико» чаще всего приводило к тому, что ее поначалу считали высокомерной и неприятной особой.
Сложности не изменились. Но результаты, с которыми она выходит из этих сложностей для нее другие.
Потому что знание – сила.
Про картины мира в терапии
Если не углубляться в детали того, как работает терапия, я могу сказать, что в целом помогаю клиенту выстроить другую картину мира – такую, в которой ему легче будет жить.
И на этих словах я прямо вижу, как поднимаются бойцы невидимого сопротивления, ехидно вопрошая: «То есть, вместо адовой действительности ты рисуешь им страну розовых единорогов и сладких иллюзий?»
Однако парадокс в том, что легче живется как раз не в стране сладких иллюзий, а в реальности – и именно такую картину мира мы и восстанавливаем клиенту во время работы, исследуя его психические процессы, подвергая критическому переосмыслению убеждения и признавая факты такими, какие они есть – ни более, ни менее. Когда человек может конкретно очертить для себя пределы своих возможностей, принять все свои свойства и качества, не деля их на хорошие и плохие, познакомиться с тем, как он устроен на самом деле, и т.п., он получает твердую опору реальности под ногами, от которой может уверенно оттолкнуться и пойти вперед (или взлететь, или всплыть – кому что присуще).
Не имея этой опоры, мы вынуждены опираться на свои иллюзии и фантазии, а это зыбкая почва, на которой разве что воздушный замок и построишь, да жить в нем нельзя.
Как я на психотерапию ходил. И этот опыт помог мне найти жену
Из-за коронакризиса сейчас непростое время, и многим людям нужна поддержка. Для меня такой поддержкой в свое время оказалось психотерапия. Если вы рассматриваете для себя этот вариант, но не знаете, чего от него ждать, возможно, мой опыт окажется полезен. Спойлер: многое оказалось совсем не таким, как я себе представлял.
Впервые я пошел на психотерапию то ли в 2004, то ли в 2005 году. Тогда я планировал стать психологом и шел «прорабатываться» — ведь психолог должен быть идеальным гармоничным пушистым зверьком и проблем не иметь. Это был прекрасный предлог для посещения психотерапевта, потому что походы к психологу были тогда, мягко говоря, не приняты.
Клиенты оглядывались, не видит ли их кто, когда заходили в психологические центры. Никому в голову не пришло бы оставить публичный отзыв «я ходил к психологу, он мне помог», никто не вел телеграм, рассказывая о своей депрессии или биполярном расстройстве.
Времена были дикие. Как и мое представление о психотерапии.
Мне казалось, что психотерапевт — это гибрид сыщика и фокусника. Как сыщик, он докапывается до истинных причин, скрытых под слоями бессознательного, а потом раскладывает перед изумленным клиентом его настоящие мотивы и вскрывает первопричины проблем. Когда же психотерапевт не играет в Шерлока Холмса, он творит чудеса — вводит в транс, ставит якоря, задает специальные вопросы, и все это волшебным образом меняет клиента. Но нет.
Инсайты, инсайты, инсайты
Сказанное выше не означает, что в процессе терапии нет инсайтов. Их множество. Просто одних инсайтов обычно мало, чтобы что-то изменить в жизни.
Например, мне сложно было заводить отношения с девушками. Я их побаивался. Мне казалось, я должен был их без конца веселить, быть этаким человеком-шуткой, подхватывать любую беседу, непринужденно покручивая невидимый бокал с шампанским.
Но проблема была в том, что я не был королем вечеринок. Когда я приглашал девушек на свидание (это случалось прискорбно редко) и пытался их веселить, то девушки веселились умеренно. Иногда они вовсе не понимали моих шуток или меланхолично улыбались в ответ. Я чувствовал бессилие и… злость. Пытался как-то еще расшевелить их, но терпел фиаско и, в конце концов, ожесточался.
«Она мне не подходит, — думал я про очередную девушку. — У нее нет чувства юмора. Она вообще тупая. У нас нет ничего общего. Мне с ней не по пути».
И я гордо уходил в закат.
Естественно, я был склонен винить девушек в своих неудачах, ведь, очевидно, проблема была в том, что мне попадались «не те девушки».
Психотерапия принесла неприятное осознание, что проблема, похоже, была не в девушках. Проблема была во мне.
Я сам придумывал себе задачу — развлекать девушек (не спрашивая их, надо ли им это). Потом сам решал, что не справляюсь с этой задачей (не спрашивая, что думают на этот счет девушки). Проваливался в стыд, и чувствовал себя неудачником. И чтобы защититься от этих очень неприятных чувств — злился на девушек, обвиняя их в своих неудачах.
Такое психологическое сальто-мортале сложно заметить самому, без помощи психотерапевта. Но сам по себе факт его осознания тоже мало что меняет.
Прими себя таким, какой ты есть 🙂
Есть «прекрасный» совет принимать себя таким, какой ты есть. Я честно пытался ему следовать. «Ну хорошо, — говорил я себе. — Я не светский лев, не человек-шутка. Я зануда, и пусть все принимают меня таким».
Но проблема была в том, что сам я таким принять себя не мог.
Свое занудство я все равно продолжал считать недостатком, чем-то таким от чего следовало бы избавиться. Оно было как жирное пятно на штанах. Я мог делать вид, что все в порядке и пятну на штанах самое место, но при этом продолжал нервно вглядывался в собеседника — заметил или нет? — и норовил стать вполоборота, чтобы скрыть пятно.
Сколько бы я не заявлял, что быть занудой — ок, в действительности я этого не чувствовал.
Как зарождается принятие себя
Отношение к себе меняется не столько через осознание мотивов своего поведения, сколько через отношения, в которых вас принимают. Правильные отношения лечат. Я жаловался психотерапевту, что считаю себя занудой и комплексую из-за этого.
— Нет, ты не зануда, — сказал мне психотерапевт, — скорее, ты глубокий человек. Ты взвешиваешь то, что хочешь сказать. Мыслишь не поверхностно, ты умный, начитанный. С тобой интересно разговаривать.
Я млел от этих слов, и прямо в этот момент менялось отношение к самому себе. Я увидел положительную сторону своего «занудства» — глубину, внимание к деталям, готовность вникнуть и ответить по существу. Одновременно с этим я увидел и темную сторону короля вечеринок, которым так хотел стать, — поверхностность, несерьезность, пустоту, обернутую сияющим фантиком. Бывший идеал утратил привлекательность, а принятие себя возросло.
Обычно подобный опыт набирается по капле:
— признался в чем-то, что считал постыдным, а психотерапевт нормально к этому отнесся и поддержал.
— рассказал о чем-то, что считал само собой разумеющимся, а психотерапевт сказал: «Нифига себе ты крутой! Я бы так не смог».
— поделился каким-то случаем из детства, который казался забавным. А психотерапевт спросил: «А почему ты рассказываешь это с улыбкой, тебе ведь было тогда очень страшно и одиноко?»
Из этих мелочей и сплетается новое отношение к себе. Сначала видишь его в глазах психотерапевта, потом переносишь на себя, потом (если повезет) начинаешь вести себя иначе и за пределами кабинета. Так, когда я в очередной раз поймал себя на попытках веселить девушку, то рассказал ей, что со мной происходит:
— Слушай, я пытаюсь все время казаться интересным, шучу, что-то рассказываю. Но, мне кажется, что тебе не очень интересно?
И тут оказалось, что, во-первых, ей интересно меня слушать, а во-вторых, ей совсем не обязательно, чтобы я ее без конца веселил. Свидание прошло прекрасно. А девушка эта впоследствии стала моей женой 🙂
Психотерапевты уделяют внимание не только мыслям, но также ощущениям в теле и эмоциям. Эмоции — это индикаторы, которые очень хорошо отражают, что с нами происходит. Часто мы тратим много сил, чтобы подавить и проигнорировать «негативные» эмоции. Иногда настолько успешно, что даже не осознаем их. В результате, эмоции или прорываются, сметая все на своем пути, либо отстреливают в тело психосоматикой в виде мигрени, ВСД (вегето-сосудистой дистонии), остеохондроза и т.д.
Я вежливый человек. Поэтому склонен был делать вид, что все меня устраивало, даже когда мне что-то сильно не нравилось. Наконец, гнева накапливалось так много, что я просто взрывался. Этих взрывов я очень стыдился и боялся — боялся, что причиню кому-нибудь вред. Поэтому я пытался еще лучше себя контролировать и еще глубже спрятать свою злость. Результат, естественно, получался обратный.
Терапия научила ценить свои эмоции. Сначала я учился распознавать их еще в зародыше, задаваться вопросом: «А что я сейчас чувствую?» Например, мне не понравилось, что сказал собеседник, и я быстренько замёл под ковер его слова, но ведь на самом-то деле они меня обидели. Когда я стал замечать такие вещи, появился выбор, как отреагировать — промолчать или сказать, что мне неприятно такое слышать.
Затем я учился выражать эмоции до того, как накопится их критическая масса. С тем же гневом мне здорово помогло осознание, что, во-первых, люди не рассыпаются в пыль, даже если я на них срываюсь, и продолжают поддерживать со мной отношения. А, во-вторых, что в умеренных количествах злость необходима.
Она позволяет отстаивать границы, защищает мои интересы, не дает меня игнорировать. То есть гнев — это не монстр, которого надо держать под замком, а помощник, который защищает мои интересы. В результате, страх перед гневом прошел, и я научился выпускать его до того, как он накопится в избытке.
Множество проблем в нашей жизни возникает из-за того, что свои здоровые потребности мы пытаемся удовлетворить кривыми способами. Например, алкоголиками люди становятся не потому, что хотят получить цирроз печени. Просто алкоголь помогает снять стресс, почувствовать себя остроумным и желанным, испытать беззаботность и т.д. Точно также за каждым «деструктивным» и невыносимым поведением стоит здоровая потребность.
Разговоры с психотерапевтом помогают эту потребность разглядеть, а затем найти социально-приемлемый способ ее удовлетворить. Например, раньше я боялся задавать вопросы по работе, поскольку думал, что буду выглядеть глупым и некомпетентным (а мне хотелось выглядеть умным и зрелым). В результате, я либо неправильно понимал задачу и делал не то, что надо, либо тратил кучу сил, пытаясь самостоятельно раздобыть информацию, лишь бы никого не спрашивать. Все это приводило к рабочим конфликтам и ненужным переживаниям.
Психотерапия помогла мне изменить отношение к проблеме. Ведь человек, который проясняет то, что ему непонятно, ведет себя более умно и зрело, чем тот, кто ничего не понял, но сделал вид, что все хорошо. Я начал задавать вопросы, и оказалось, что никто не считает меня глупым, а я быстрее вникаю в задачи и делаю то, что нужно. Конфликтов стало гораздо меньше.
Был период, когда я ходил на психотерапию с острым желанием себя изменить. Мне многое в себе не нравилось, я буквально хотел стать другим человеком. Мне хотелось быть более социальным, более спонтанным, лучше отстаивать свои границы, меньше грузиться и переживать. Словом, я был настроен на то, чтобы основательно себя перековать, стать лучшей версией себя и это вот всё. Со временем пришло осознание, что психотерапия работает не так.
Настоящие изменения начинаются не тогда, когда отчаянно хочешь измениться, а когда возникает интерес к себе.
В идее радикального преображения скрыта червивая сердцевина — это желание перечеркнуть и обесценить весь свой предыдущий опыт, ведь он не привел к вожделенным результатам. Желание очень понятное, но с ним сразу две проблемы.
Во-первых, независимо от наших желаний прошлый опыт никуда не исчезает. Это как если бы мы, зная только русский, решили бы завтра его позабыть и заговорить на английском.
Наши навыки, привычки и способы организовывать жизнь не перестраиваются мгновенно (и это, кстати, хорошо, поскольку инертная психика защищает нас от губительных изменений), и лучший способ их перестраивать, разбираться для чего они нам нужны, и что дают, ведь они возникли не просто так. Во-вторых, проблема в самом желании перечеркнуть и обесценить прошлое, ведь пока не научишься ценить то, что есть, будешь обесценивать все, к чему ни прикоснешься.
Поэтому психотерапия пытается познакомить человека с самим собой. Чтобы тот заинтересовался своими желаниями, своими чувствами, тем, как он устраивает свою жизнь и потихоньку изменил то, что ему не нравится. Без надрыва, с опорой на себя, на свой опыт, свои способы проживать жизнь.
Поддержка, как повседневная практика
Психотерапия нужна не только, когда у человека есть острые проблемы или недовольство жизнью (хотя обычно именно это побуждает обратиться за помощью). Например, сейчас для меня психотерапия — это способ поддерживать себя в хорошей эмоциональной форме. Разговоры с психотерапевтом позволяют вовремя разгребать ментальные завалы, не давать проблемам накапливаться.
Кто-то ходит в спортзал, чтобы поддерживать мышцы в порядке, я хожу к психологу, чтобы поддерживать в порядке мозги.
Лиза Ференц. Случай из практики
Моим лучшим учителем в области терапии травмы был не специалист по травме, не клинический эксперт, и даже не коллега: это была клиентка, очень необычная женщина, которая сначала напугала меня до смерти.
Терапия продолжалась, и у Марисы появилось мужество поделиться и другими своими трудностями. На шестом месяце терапии я узнала, что она заливает стресс алкоголем, режет себя, и борется с различными заболеваниями, от хронического расстройства ЖКТ до мигреней и возможной фибромиалгии. Мне становилось не по себе. Я размышляла: “Это измученная проблемами женщина с 10 различными диагнозами. Мне это не по зубам”.
Та сессия продлилась больше часа, потому что, будучи четырехлеткой, Мариса не могла отвезти себя домой, и я не могла дать ей уйти из моего кабинета в таком состоянии. Я водила ее по комнате, отчаянно пытаясь переориентировать ее на настоящее время и пространство, пока, наконец, взрослая ее часть, которая знала, что делать с ключами от машины, болтавшимися в ее руках, не вернулась. Но мое чувство некомпетентности преследовало меня. На следующей встрече я сказала: “Послушай, Мариса, я догадываюсь о том, что является причиной твоей проблемы, но это что-то, в чем у меня нет опыта. Ты заслуживаешь лучшей возможной помощи, и я знаю терапевта, который может тебе помочь. Я бы хотела перенаправить тебя к ней”.
Процесс пугал меня, но я чувствовала азарт. Я читала каждую новую книгу по травме, посещала все семинары, на которые могла записаться, и начала работать с экспертами по травме, которые были ведущими в начале 1990-х. Я узнала о важности создания безопасной атмосферы, уделения времени построению доверительных отношений, оценки и модификации когнитивных искажений, и увеличения внешних поддерживающих ресурсов.
Я начала иначе работать с клиентами. Я понимала их симптомы как одновременно болезненные и травматичные, и креативные и направленные на спасение жизни. Через это понимание “и, и” я смогла привнести больше надежды в мою работу. И мои клиенты, и я, становились любопытными в отношении их внутренних способностей и в отношении других, более прочных аспектов их жизни. Я стала меньше говорить и больше слушать, и то, что я слышала, подтверждало, что мои клиенты были гораздо больше, чем их травмы. Они не только одновременно боролись и росли, но, во многих случаях, их рост оказывался побочным эффектом их борьбы.
Когда я позже работала как специалист по травме, я часто слышала у себя в голове голос Марисы: “Читай больше, ходи на конференции, учись у специалистов, чтобы ты поняла, как мне помочь”. И я так и делала. Я использовала стратегии из фокусинга и сенсоримоторной психотерапии, одновременно работая с движением, телесными ощущениями и дыханием, чтобы переработать болезненные воспоминания Марисы о сексуальном насилии. С моей поддержкой она рисовала образы безопасных мест и писала стихи, посвященные как своей четырехлетней дочке, так и своей четырехлетней раненой внутренней девочке.
Творческая работа, казалось, давала сил многим из моих клиентов с травмой, отчасти потому, что они уже были творческими, изобретая все эти стратегии для безопасности и выживания. Теперь они использовали свое воображение, чтобы заглянуть за пределы боли и даже извлечь какой-то смысл из ужасных событий. Мариса, например, запланировала выступления для подростков в местных школах об изнасилованиях. Она сказала: “Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь уберечь девочек от той ужасной травмы, что я пережила”.
Пока я продолжала быть свидетелем похожих процессов у других клиентов с травмой, я натолкнулась на парадигму позитивной психологии, разработанной психологом Мартином Селигманом из Университета Пенсильвании, которая была основана на исследованиях качеств, помогающих людям преодолевать невзгоды. В противоположность своим первоначальным предположениям, Селигман обнаружил, что не все отвечают на травму острым чувством беспомощности. Для некоторых побочным эффектом травмы был значительный рост, надежда и даже укрепление. Это отозвалось во мне: я наблюдала это в своем кабинете. Исследования также показали, что клиницисты могут способствовать такому росту, перенаправляя клиентов к положительным эмоциям и мыслям, и поощряя их искать поддерживающие отношения.
В заметном переходе от ПТСР к посттравматическому росту Мариса стала использовать иглы, которыми она годами резала себя, чтобы шить потрясающие покрывала на кровати детей, живущих в приютах. Она освобождала части себя, которые наказывали ее тело и выпускали боль через самоповреждающее поведение.