мне ни в чем не надо половины евтушенко
Мне ни в чем не надо половины евтушенко
Комментариев нет
Похожие цитаты
Дай бог слепцам глаза вернуть
и спины выпрямить горбатым.
Дай бог быть богом хоть чуть-чуть,
но быть нельзя чуть-чуть распятым.
Дай бог не вляпаться во власть
и не геройствовать подложно,
и быть богатым — но не красть,
конечно, если так возможно.
Дай бог быть тертым калачом,
не сожранным ничьею шайкой,
ни жертвой быть, ни палачом,
ни барином, ни попрошайкой.
… показать весь текст …
Она сказала: «Он уже уснул!», —
задернув полог над кроваткой сына,
и верхний свет неловко погасила,
и, съежившись, халат упал на стул.
Мы с ней не говорили про любовь,
Она шептала что-то, чуть картавя,
звук «р», как виноградину, катая
за белою оградою зубов.
«А знаешь: я ведь плюнула давно
на жизнь свою… И вдруг так огорошить!
Мужчина в юбке. Ломовая лошадь.
И вдруг — я снова женщина… Смешно?»
… показать весь текст …
Не надо бояться.
ссылка на песню: http://youtu.be/3Zx267ygnWc
Не надо бояться густого тумана.
Не надо бояться пустого кармана.
Не надо бояться ни горных потоков,
Ни топей болотных, ни грязных подонков.
Умейте всем страхам в лицо рассмеяться —
Лишь собственной трусости надо бояться.
Не надо бояться тяжелой задачи,
А надо бояться дешёвой удачи.
Не надо бояться быть честным и битым,
А надо бояться быть лживым и сытым.
Умейте всем страхам в лицо рассмеяться —
… показать весь текст …
Нет, мне ни в чем не надо половины.
Нет, мне ни в чем не надо половины!
Мне — дай все небо! Землю всю положь!
Моря и реки, горные лавины
Мои — не соглашаюсь на дележ!
Нет, жизнь, меня ты не заластишь частью.
Все полностью! Мне это по плечу!
Я не хочу ни половины счастья,
Ни половины горя не хочу!
Хочу лишь половину той подушки,
Где, бережно прижатое к щеке,
Беспомощной звездой, звездой падучей
Кольцо мерцает на твоей руке.
Статьи раздела литература
Мы используем на портале файлы cookie, чтобы помнить о ваших посещениях. Если файлы cookie удалены, предложение о подписке всплывает повторно. Откройте настройки браузера и убедитесь, что в пункте «Удаление файлов cookie» нет отметки «Удалять при каждом выходе из браузера».
Подпишитесь на нашу рассылку и каждую неделю получайте обзор самых интересных материалов, специальные проекты портала, культурную афишу на выходные, ответы на вопросы о культуре и искусстве и многое другое. Пуш-уведомления оперативно оповестят о новых публикациях на портале, чтобы вы могли прочитать их первыми.
Если вы планируете провести прямую трансляцию экскурсии, лекции или мастер-класса, заполните заявку по нашим рекомендациям. Мы включим ваше мероприятие в афишу раздела «Культурный стриминг», оповестим подписчиков и аудиторию в социальных сетях. Для того чтобы организовать качественную трансляцию, ознакомьтесь с нашими методическими рекомендациями. Подробнее о проекте «Культурный стриминг» можно прочитать в специальном разделе.
Электронная почта проекта: stream@team.culture.ru
Вы можете добавить учреждение на портал с помощью системы «Единое информационное пространство в сфере культуры»: all.culture.ru. Присоединяйтесь к ней и добавляйте ваши места и мероприятия в соответствии с рекомендациями по оформлению. После проверки модератором информация об учреждении появится на портале «Культура.РФ».
В разделе «Афиша» новые события автоматически выгружаются из системы «Единое информационное пространство в сфере культуры»: all.culture.ru. Присоединяйтесь к ней и добавляйте ваши мероприятия в соответствии с рекомендациями по оформлению. После подтверждения модераторами анонс события появится в разделе «Афиша» на портале «Культура.РФ».
Если вы нашли ошибку в публикации, выделите ее и воспользуйтесь комбинацией клавиш Ctrl+Enter. Также сообщить о неточности можно с помощью формы обратной связи в нижней части каждой страницы. Мы разберемся в ситуации, все исправим и ответим вам письмом.
ЕВГЕНИЙ ЕВТУШЕНКО
* * *
Поэзия – великая держава.
Она легла на много вёрст и лет,
Строга, невозмутима, величава,
Распространяя свой спокойный свет.
В ней есть большие, малые строенья,
Заборы лжи и рощи доброты,
И честные нехитрые растенья,
И синие отравные цветы.
И чем подняться выше, тем предметней
Плоды её великого труда –
Над мелкой суетливостью предместий
Стоящие сурово города.
Вот Лермонтов под бледными звездами
Темнеет в стуках капель и подков
Трагическими очерками зданий,
Иронией молчащих тупиков.
Село Есенино сквозь тихие берёзки
Глядит в далёкость утренних дорог.
Гудит, дымится город Маяковский.
Заснежен, строг и страстен город Блок.
В густых садах равнины утопают.
Гудят леса без тропок и следов,
А вдалеке туманно проступают
Прообразы грядущих городов.
* * *
Нет, мне ни в чём не надо половины!
Мне дай всё небо, землю всю положь!
Моря и реки, горные лавины –
Мои! Не соглашаюсь на делёж!
Нет, жизнь, меня ты не заластишь частью –
Всё полностью! Мне это по плечу!
Я не хочу ни половины счастья,
Ни половины горя не хочу.
Хочу лишь половину той подушки,
Где, бережно прижатое к щеке,
Беспомощной звездой, звездой падучей
Кольцо мерцает на твоей руке…
* * *
Всегда найдётся женская рука,
Чтобы она, прохладна и легка,
Жалея и немножечко любя.
Как брата, успокоила тебя.
Всегда найдётся женское плечо,
Чтобы в него дышал ты горячо,
К нему припав беспутной головой,
Ему доверив сон мятежный свой.
Всегда найдутся женские глаза,
Чтобы они, всю боль твою глуша,
А если и не всю, то часть её,
Увидели страдание твоё.
Но есть такая женская рука,
Которая особенно близка,
Когда она измученного лба
Касается, как вечность и судьба.
Но есть такое женское плечо,
Которое неведомо за что
Не ночь, а на век тебе дано,
И это понял ты давным-давно.
Но есть такие женские глаза,
Которые глядят, всегда грустя,
И это до последних твоих дней
Глаза любви и совести твоей.
А ты живёшь себе же вопреки
И мало тебе только той руки,
Того плеча и тех печальных глаз –
Ты предавал их в жизни столько раз!
Ты мечешься, ты мучишься, грустишь,
Ты сам себе всё это не простишь,
И только та усталая рука
Простит, хотя обида и тяжка,
И только то печальное плечо
Простит сейчас, да и простит ещё,
И только те любимые глаза
Простят всё то, чего прощать нельзя.
СМЕЯЛИСЬ ЛЮДИ ЗА СТЕНОЙ…
Ранил я и сам – совсем невольно
Нежностью небрежной на ходу.
А кому-то после было больно,
Словно босиком ходить по льду.
Почему иду я по руинам
Самых моих близких, дорогих,
Я, так больно и легко ранимый
И так просто ранящий других?
Тают отроческие тайны,
Как туманы на берегах…
Были тайнами – Тони, Тани,
Даже с цыпками на ногах.
Были тайнами звёзды, звери,
Под осинами стайки опят,
И скрипели таинственно двери –
Только в детстве так двери скрипят.
Возникали загадки мира,
Словно шарики изо рта
Обольстительного факира,
Обольщающего неспроста.
Мы таинственно что-то шептали
На таинственном льду катка,
И пугливо, как тайна к тайне,
Прикасалась к руке рука…
Но пришла неожиданно взрослость.
Износивший свой фрак до дыр,
В чьё-то детство, как в дальнюю область,
Гастролировать убыл факир.
Мы, как взрослые, им забыты.
Эх, факир, ты плохой человек.
Нетаинственно до обиды
Нам на плечи падает снег.
Где вы, шарики колдовские?
Нетаинственно мы грустим.
Нетаинственны нам другие,
Да и мы нетаинственны им.
Ну, а если рука случайно
Прикасается, гладя слегка,
Это только рука, а не тайна,
Понимаете – только рука!
Дайте тайну простую-простую,
Тайну – робость и тишину,
Тайну худенькую, босую…
Дайте тайну – хотя бы одну!
ИЗ ПОЭМЫ «БРАТСКАЯ ГЭС»
Поэт в России – больше чем поэт.
В ней суждено поэтами рождаться
Лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства,
Кому уюта нет, покоя нет.
Поэт в ней – образ века своего
И будущего призрачный прообраз.
Поэт подводит, не впадая в робость,
Итог всему, что было до него.
Сумею ли? Культуры не хватает…
Нахватанность пророчеств не сулит…
Но дух России надо мной витает
И дерзновенно пробовать велит.
И, на колени тихо становясь,
Готовый и для смерти и победы,
Прошу смиренно помощи у вас,
Великие российские поэты…
Дай, Пушкин, мне свою певучесть,
Свою раскованную речь,
Свою пленительную участь –
Как бы шаля, глаголом жечь.
Дай, Некрасов, уняв мою резвость,
Боль иссеченной музы твоей –
У парадных подъездов, у рельсов
И в просторах лесов и полей.
Дай твоей неизящности силу.
Дай мне подвиг мучительный твой,
Чтоб идти, волоча всю Россию,
Как бурлаки идут бечевой.
О, дай мне, Блок, туманность вещую
И два кренящихся крыла,
Чтобы, тая загадку вечную,
Сквозь тело музыка текла.
Дай, Пастернак, смещенье дней,
Смущенье веток,
Сращенье запахов, теней
С мученьем века,
Чтоб слово, садом бормоча,
Цвело и зрело,
Чтобы вовек твоя свеча
Во мне горела.
Есенин, дай на счастье нежность мне
К берёзкам и лугам, к зверью и людям
И ко всему другому на земле,
Что мы с тобой так беззащитно любим.
Дай, Маяковский, мне
глыбастость,
буйство,
бас,
Непримиримость грозную к подонкам,
Чтоб смог и я,
сквозь время прорубясь,
Сказать о нём
товарищам потомкам.
Я толкаюсь в толкучке столичной
Над весёлой апрельской водой,
Возмутительно нелогичный,
Непростительно молодой.
Занимаю трамваи с бою,
Увлечённо кому-то лгу…
И бегу я час за собою,
И себя догнать не могу.
Удивляюсь баржам бокастым,
Самолётам, стихам своим…
Наделили меня богатством.
Не сказали, что делать с ним.
Любимая, больно, любимая, больно!
Ведь это не бой, а какая-то бойня.
Неужто мы оба испиты, испеты?
Куда я и с кем я? Куда ты и с кем ты?
Сначала ты мстила. Тебе это льстило.
И мстил я ответно, за то, что ты мстила.
И мстила ты снова, а кто-то, проклятый,
Дыша леденящею смертной прохладой,
Глядел, наслаждаясь, с улыбкой змеиной
На замкнутый круг этой мести взаимной.
Не стану твердить – и не будет иного! –
Что ты невиновна, ни в чём невиновна.
Не стану кричать я повсюду, повсюду,
Что ты неподсудна, ни в чём неподсудна.
Тебя я во всём осеню в твои беды
И лягу мостом через все наши бездны.
Каплет ли над лирой
Или в неё – молния,
Не капитулируй.
Белый флаг – безмолвие.
К чёрту пораженчество,
Белый флаг – в клочки,
Если пара шепчется
Где-то у реки…
Так много было сил, так мало было мыслей,
Но как я куролесил, колбасил!
Не стал мессией и устал от миссий…
Так много мыслей и так мало сил!
…Забудьте меня. Поступите отважно.
Я был или не был – не так это важно,
Лишь вы бы глядели тревожно и влажно
И жили бы молодо и непродажно…
Но не забывать – это право забытых,
Как сниться живым – это право убитых.
ИЗ ПОЭМЫ «КАЗАНСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ»
ИЗ ПОЭМЫ «ГОЛУБИ В САНТЬЯГО»
…Но постепенно новая жена
Как новая игрушка, надоела,
Когда её, как прежнюю игрушку,
С жестоким любопытством разломав,
Увидел в ней нехитрый механизм,
А в нём пружинки глупости, жеманства,
Которые так розово скрывал
Холёной кожи гладкий целлулоид.
Когда мы юны, тянет к тем, кто старше.
Когда стареем, тянет к тем, кто юн.
И всё-таки, чтобы понять себя,
Ровесника, ровесницу нам надо.
…Век двадцатый – убийца и тать,
Но он знал, что такое есть книга.
Двадцать первый – а вдруг ты барыга
И умеешь лишь деньги листать.
Наверно, с течением дней
Я стану ещё одней.
Наверно, с течением лет
Пойму, что меня уже нет
Наверно, с теченьем веков,
Забудут, кто был я таков.
Но лишь бы с течением дней
Не жить бы стыдней и стыдней.
Но лишь бы с течением лет
Двуликим не стать, как валет.
И лишь бы с теченьем веков
Не знать на могиле плевков.
В любви безнравственна победа.
Позорен в дружбе перевес.
Кто победит – глядит побито,
Как будто в дёгте, в перьях весь.
Когда победы удаются,
Они нас поедом едят.
Но если оба вдруг сдаются,
То сразу оба победят.
Подавляющее большинство,
Пахнешь ты, как навозная роза.
Ты всегда подавляешь того,
Кто высовывается из навоза.
Удивляющее меньшинство,
Сколько раз тебя брали на вилы!
Подавляющее большинство,
Сколько гениев ты раздавило!
В подавляющем большинстве
Есть невинность преступная стада,
И козлы-пастухи во главе,
И тупое козлиное «надо».
Превеликое множество зла
Удушает добро, не высовываясь…
Счастлив я, что у слова «совесть»
Нету множественного числа.
==========
…Разве слышит ухо, видит глаз
Этих переломов след и хруст?
Любящие нас ломают нас
Круче и умелей, чем Прокруст…
===========
Я умру, и ты умрёшь.
Будет в поле та же рожь.
А у власти, что же,
Те же будут рожи.
==========
Какие же всё-таки вы дураки,
Слепые поклонники сильной руки.
Ведь эта рука, сжимаясь в кулак,
Таких же, как вы, загоняла в Гулаг.
Тот, кто вчерашние жертвы забудет,
Может быть, завтрашней жертвою будет.
=============
Когда, забыв о третьем, двое взрослых
Ребёнком бьют по голове друг друга,
То разбивают голову ребёнку.
Народ, народ… Затрёпанное слово,
Которым очень любят спекульнуть
Сидящие на шее у народа,
Привыкшие болтать с трибун о том,
Как нежно они любят эту шею…
Смерть многолика. У самоубийства
Не может быть всего одна причина.
Когда за что-то зацепиться можно,
Нам не конец. А не за что – конец.
=============
Если сил не хватает для крика,
У людей остаётся вздох…
В России жалеют лежачих –
В гробу безответно лежащих.
ИЗ СТИХОТВОРЕНИЯ «Качался старый дом…»
…Я думал о тупом несовершенстве браков,
О подлости всех нас – предателей, врунов.
Ведь я тебя любил, как сорок тысяч братьев,
И я тебя губил, как столько же врагов.
Да, стала ты другой. Твой злой прищур нещаден,
Насмешки над людьми горьки и солоны.
Но кто же, как не мы, любимых превращает
В таких, каких любить уже не в силах мы.
Мне ни в чем не надо половины евтушенко
Евгений Александрович Евтушенко
Окно выходит в белые деревья…
Вступительная статья: «Небалованный»
В 1964 году один иностранец попал на «концерт Евтушенко в Медицинском институте» и попытался осмыслить увиденное: набитую битком аудиторию, жесты длиннорукого тощего поэта, его сомнамбулический голос и горящий взгляд голубых глаз. Иностранцу хотелось понять, что всё это значит. Он записал: «Я его люблю как явление природы».
К середине 60-х годов это явление уже обрисовалось, причем в мировом масштабе. Евтушенко собрал такое количество читателей и слушателей, какое до него в русской поэзии не собирал никто. Включая Пушкина, Маяковского и Есенина, популярность которых, отчасти в силу тогдашних технических возможностей, не достигала таких гомерических размеров, как у этого сибирско-московского шкета, ставшего полпредом то ли стиха, то ли государства, то ли еще чего-то, выходящего вообще за привычные рамки. Я сам слышал в Болгарии (как раз в том самом 1964 году), как люди, прослышавшие о его приезде, принимал его то ли за циркового борца, то ли за иллюзиониста: знали, что «едет Евтушенко», но не знали (или не хотели показать, что знают), кто он и с чем едет.
Разумеется, это было явление, возможное лишь в эпоху массовых действ и чувств, да еще при том условии, что на Россию (то есть на СССР) полмира смотрело со страхом и ненавистью, полмира — с надеждой и любовью. Учтем и то, что поэзия на какое-то историческое мгновенье стала тогда универсальным знаковым языком. Учтем, наконец, и то, что такая ситуация вряд ли когда-нибудь повторится, и сделаем неизбежный вывод, что перед нами случай уникальный.
«Мне повезло… Жизнь подарила мне такую прижизненную славу, которая не выпадала на долю поэтов, гораздо лучших, чем я».
Признание знаменательное, и во второй своей части даже более интересное, чем в первой. То есть, поэт, осознающий, что эпоха вознесла его на гребень, понимает, что он как поэт — «не лучший». Чтобы решить, так это или не так, надо прежде договориться, что такое в поэзии — «лучший». Если речь идет об отборе строчек, о технической взыскательности и о безукоризненности вкуса, то Евтушенко действительно уступает «лучшим» своим соратникам. Но самое поразительное: он это знает, он на это идет сознательно, он на это осознанно запрограммирован. В конце концов, вопрос об отборе «лучших» решается почти арифметически: из 25 тысяч строк отбирается 700. Остается вопрос: сохранит ли отобранное печать всеподлинности или будет дистиллировано? Фет, как техник стиха, «хуже» Майкова или Полонского… Но, видимо, техника стиха — еще не всё в поэзии, которая есть явление духа, явление жизни, «явление природы», наконец. И евтушенковское «дурновкусие» оказывается такой же неотъемлемой чертой его бытия, как и его подмывающее обаяние. Стало быть, начинать надо не с того, хороши или плохи строчки, и нет ли поэтов «лучше», а с того, какая личность выявляется в этих, и только этих строчках, с того, какая тут заложена судьба и, наконец, с того, зачем и чем эта судьба заложена.
Да, всемирно-исторической ситуацией. Состоянием мира, который располосован только что пронесшейся мировой войной, а точнее, двумя мировыми войнами, между которыми была такая «передышка», что хуже войн. Страна, избежавшая гибели, лежит ощетиненная, она боится поверить в то, что драки уже нет. Когда румяный комсомольский вождь, повторяя седовласого советского классика, говорит, что на переднем крае надо ставить пулеметы, а не ресторанные столики, он действительно отражает тогдашнее состояние умов и душ. Какие там столики, до них еще далеко! А речь о том, чтобы не гробить парламентеров! Но и не допустить братания!
В глубине души-то они уже готовы и к братанию, недавние смертельные противники. Но страх сковывает. Страх своих же! Страна действительно ощетинена — пулеметами, пушками, ракетами. Души скручены страхом и ненавистью. Кто решится в этой ситуации выйти перед строем с белым платочком, не рискуя, что его прошьют пулями!
Крутой правдолюбец, который вострубит: «Жить не по лжи!» и проклянет колючую проволоку? Нет, он не высунется до 1962 года! Ему головы не дадут поднять, рта раскрыть!
Может, вчерашний школяр разжалобит сердца, грустный солдатик с печальной песенкой на устах? Да его прибьют как дезертира! И он до 1960 года не рискнет запеть.
И вот за десять лет до этих первоапостолов разоружения, еще при жизни безжалостного Генералиссимуса, в мертвой зоне ничейного пространства показывается фигура пронзительно голосящего мальчишки.
«Граждане, послушайте меня. »
Он идет расслабленной походочкой огольца из Марьиной Рощи. На его острых скулках то ли сибирский румянец, то ли нервак, цветущий красными пятнами. У него длинный, любопытный, буратинистый нос и доверчивые, заглядывающие в самую душу глаза. В его песенке нет ничего ни от трубного гласа, ни от похоронного плача. Но — такая шарманочная простота и такая детская, безоглядная, обезоруживающая, искренняя любовь КО ВСЕМУ НА СВЕТЕ, что ни у кого (ни у кого на свете!) духу не хватает взять это непонятное явление природы на мушку.
Потому что это явление — не только порождение ситуации, оно — знак выхода из ситуации.
«Мы происходим из происходящего».
Первая книжка Евтушенко, вышедшая в 1952 году, — «Разведчики грядущего». Он много каялся впоследствии за ее наивность, советскость и прочее. Зря каялся: главное-то уже в той книжке нащупано, сразу.
Он действительно разведчик. Мальчишка-разведчик (недаром же задал Андрею Тарковскому портретный канон для будущего «Иванова детства»). Лазутчик в грядущее.
В грядущем: потепление и заморозки, иллюзии и предательства, опьянение свободой и унижение державы, гром побед и немота банкротств, триумф и бессилие.
И он — всему этому разведчик, всему верящий, все подхватывающий, от всего заболевающий, но все пробующий, искусный, как уличный жонглер, и естественный, как сама природа.
Он ничего не пропускает и до всего добирается первым.
В перечне свобод, за которые он борется вместе с поэтами его поколения (эти свободы он неоднократно перечисляет в перечнях: свобода от цензуры, свобода от бюрократов, свобода от очередей, свобода любить, как любится и т. д.), на первом месте неизменно стоит у него — свобода ездить куда вздумается…
А про ГУЛАГ не знал, что ли? Знал отлично: оба деда в лагерях сидели, один там и сгинул. Так почему не взвыл, не поднялся? В голову не пришло… А за свободу выезда сразу поднялся, с первых же звуков! Хочу весь мир увидеть! Не хочу знать никаких границ!
Впоследствии всё это дало отечественным насмешникам повод увидеть в Евтушенко вечного международного туриста, а зарубежным — «коммивояжера молодой злости» (юмором родные старики прикрывали тревогу, а злостью сердитые юнцы открещивались от завещанной Маяковским собственной советской гордости).
Он уверен, что всё, чего у него почему-то нет, у него украли, отобрали! Его тяга к экспроприации в ответ на обделенность — это же вывернутое наизнанку всеобладание! Назвать собрание своих стихов — «Краденные яблоки»: это надо же! Он не вынес бы, если бы у него впрямь отняли бы хоть что-то из присвоенного им изначально целого мира! Всё нужно, всё дорого! Прежде чем прогреметь на весь мир, он еще в 1955 году предупредил: «Границы мне мешают, мне неловко не знать Буэнос-Айреса, Нью-Йорка!» И прежде чем заявить о своих межконтинентальных аппетитах, он просмаковал заплеванный шелухой от семечек подмосковный перрон и слушал упоенно паровозные гудки под пластинку «Самара-городок» Розы Баглановой. И обследовав «туфли из Гавра, бюстгальтер из Дувра», немедленно вернулся встретить «рассвет над Леной» и выяснить попутно, что крановщик Сысоев грузит на баржу «контейнеры с лиловыми кальсонами и черными трусами до колен». И, как его там, «Черновицы или Черновцы»… и «вы выбираете вишни и спрашиваете у торговок, почем у них огурцы…» Ненасытен. Неукротим. Неуёмен.
Нет, мне ни в чем не надо половины
Нет, мне ни в чем не надо половины!
Мне – дай все небо! Землю всю положь!
Моря и реки, горные лавины
Мои – не соглашаюсь на дележ!
Нет, жизнь, меня ты не заластишь частью.
Все полностью! Мне это по плечу!
Я не хочу ни половины счастья,
Ни половины горя не хочу!
Хочу лишь половину той подушки,
Где, бережно прижатое к щеке,
Беспомощной звездой, звездой падучей
Кольцо мерцает на твоей руке.
Читать еще стихотворения Евтушенко:
Вы полюбите меня
Вы полюбите меня. Но не сразу.
Вы полюбите меня скрытноглазо.
Волна волос прошла свкозь мои пальцы
Волна волос прошла свкозь мои пальцы,
и где она —
Белые ночи в Архангельске
Белые ночи — сплошное «быть может»…
Светится что-то и странно тревожит —
В магазине
Кто в платке, а кто в платочке,
как на подвиг, как на труд,
Лифтерше Маше под сорок
Лифтерше Маше под сорок.
Грызет она грустно подсолнух,
Мой пес
В стекло уткнув свой черный нос,
все ждет и ждет кого-то пес.
По ягоды
Три женщины и две девчонки куцых,
да я…
Женщина особенное море
Женщина всегда чуть-чуть как море,
Море в чем-то женщина чуть-чуть
Женщинам
Женщины, вы все, конечно, слабые!
Вы уж по природе таковы.
Людей неинтересных в мире нет
Людей неинтересных в мире нет. Их судьбы — как истории планет. У каждой все особое, свое, и нет планет, похожих на нее. А если кто-то незаметно жил и с этой незаметностью дружил, он интересен был среди людей самой неинтересностью своей. У каждого — свой тайный личный мир. Есть в мире этом самый лучший миг. Есть в мире этом самый страшный час, но это все неведомо для нас. И если умирает человек, с ним умирает первый его снег, и первый поцелуй, и первый бой… Все это забирает он с собой. Да, остаются книги и мосты, машины и художников холсты, да, многому остаться суждено, но что-то ведь уходит все равно! Таков закон безжалостной игры. Не люди умирают, а миры. Людей мы помним, грешных и земных. А что мы знали, в сущности, о них? Что знаем мы про братьев, про друзей, что знаем о единственной своей? И про отца родного своего мы, зная все, не знаем ничего. Уходят люди… Их не возвратить. Их тайные миры не возродить. И каждый раз мне хочется опять от этой невозвратности кричать.