мы видим лишь то что нам позволяют видеть
LiveInternetLiveInternet
—Музыка
—Рубрики
—Поиск по дневнику
—Подписка по e-mail
—Постоянные читатели
—Сообщества
—Статистика
ТАТЬЯНА ЧЕРНИГОВСКАЯ : ЕДИНОЙ КАРТИНЫ МИРА В ПРИНЦИПЕ НЕТ. МЫ ВИДИМ ЛИШЬ ТО, ЧТО НАМ ПОЗВОЛЕНО СОЗДАТЕЛЕМ
Татьяна Черниговская : Единой картины мира в принципе нет. Мы видим лишь то, что нам позволено Создателем.
«Мне думается, что человеческий мозг – это «барокко». Он не линеен, он может свернуть куда хочет, он, как Караваджо, из темной картины выхватывает определённую фигуру. Он может быть даже избыточен, но тем и прекрасен.
Мы ошибаемся, если думаем, что главное свойство человека – это умение логически мыслить. Это чудесное свойство. Но оно не одно. Поэтому можно задать такой вопрос: мозг – это, скорее наука, или, скорее, искусство?
Женская логика — что это такое?
«— Это миф. Я сколько хотите найду вам мужчин — приведу за руку, причем очень высокого интеллекта и профессионально успешных, которые вам продемонстрируют истерию, эмоциональную незрелость, вообще отсутствие какой бы то ни было логики, предвзятость, вспыльчивость, то есть те черты, которые обычно приписываются ранимым барышням. И сколько хочешь будет женщин с жестким, твердым умом, со способностью все разложить и делать серьезные выводы. Так что это ерунда, это не вопрос женского и мужского, а это то, что наша наука называет «когнитивный тип» — есть такие и такие в обоих полах, это не вопрос пола…»
Недавно нобелевский лауреат по физике и астрономии Мишель Майор выступил с заявлением.
«Никакие планеты мы обживать не будем, никто никуда не летит, это невозможно вообще».
У него несколько интересных аргументов. Один аргумент такой: в Солнечной системе нам ничего не светит. Если мы доберёмся до Марса, осядем и станем жить, то у нас поменяется геном, настолько там все другое: сила тяготения, атмосфера, если она там вообще есть…
А если мы соберемся сделать свою атмо сферу, то вообще неизвестно, что произойдет. В общем, это уже будем не мы, уже не люди.
А если речь вести об экзопланетах (швейцарские астрофизики Мишель Майор и Дидье Кело получили Нобелевскую премию за открытие экзопланеты, вращающейся вокруг звезды солнечного типа), то до них лететь такое количество времени, что человечество туда не прилетит никогда. Поэтому это мы можем вообще не обсуждать.
эскиз Михаила Ромадина к фильму «Солярис»
Есть серьезный научный вопрос, который я задаю многим коллегам.
Вот он: является ли сознание следствием сложности?
Можно ли сказать, что мозг, начав от примитивных существ на планете, бесконечно усложняясь, приходит к некоему порогу, когда возникает сознание? Если это так, нет препятствий к тому, чтобы стремительно растущие технологии в области искусственного интеллекта не достигли этого результата.
Но если это интеллект, по типу напоминающий человеческий, тогда у этого «суще ства» должно быть какое-то подобие тела. Не обязательно тело, как наше, но хотя бы сенсоры, которые дают вариант телесности. Мы такие, какие есть, потому что у нас такое тело. Сейчас в мире эта проблема называется «эмбодимент», телесность. Она всерьез обсуждается. Ведь есть куча наших соседей по планете, которые слышат и видят другие диапазоны, и миры, в которых они живут, для них другие.
Вы могли бы задать страшный вопрос: а вообще мир какой? Так вот: на этот вопрос, я думаю, нет ответа ни у кого. Кроме глупцов. Единой картины мира в принципе нет. Мы видим лишь то, что нам позволено Создателем.
Я как-то думала: может быть, сесть, написать роман фантастический. Жаль, времени нет! Но вспомните «Солярис» — вот этот мыслящий бульон; из того, что мы с таким реально не встречались, следует только одно: мы с этим еще не встречались!
У нас в мозгу есть так называемые зеркальные системы. Это такие группы нейронов, которые включаются не в момент, когда вы сами что-то делаете, а когда вы либо наблюдаете, как это делают другие, либо — внимание! — вы это придумываете, вспоминаете или сопереживаете.
Зеркальные системы считаются основой любого обучения: «делай, как я, веди себя, как я». Этот процесс является основой обучения языку, а также успешной или неуспешной коммуникации. Как бы «я тебя вижу не глазами, а м озгом, я вижу, кто ты, я понимаю, кто ты».
Если у человека эти системы поломаны, не работают, то он теряется в мире. У него не получается коммуникация, он не чувствует вашего эмоционального состояния. Например, родители приходят домой измученные на работе, уставшие, а дети абсолютно не реагируют на это. Они не реагируют ни на чужую боль, ни на плохое состояние, ни на хорошее. Они живут в своей скорлупе, и эта скорлупа, в частности, характеризуется отсутствием зеркальных систем.
Мы это то, что мы помним. Если у нас стереть всю память и всю личность, то нас больше нет. Руки-ноги есть, зубы, клыки, только мы больше не та же личность. Мы это то, как мы себя идентифицируем.
Вот это, кстат и, интересная вещь. Как мы себя вообще узнаём? Вы возьмите свои собственные фотографии, когда вам три, пять, пятнадцать, тридцать лет и так далее. Это же вообще другой человек. Это другой человек и по мировоззрению: то, что он сейчас считает хорошим, он считал бесконечно банальным, на что не стоит обращать никакого внимания. Изменилось всё.
И как нам удаётся держать себя как ту же самую личность?
Мы видим лишь то, что хотим увидеть
Мы видим лишь то, что хотим увидеть.
Мы верим в то, во что хотим верить.
Нам свойственно идеализировать людей. Натягивать на них привлекательные черты, как вторую кожу, и цеплять сбоку бантик. Придумывать несуществующие достоинства, козыри, добродетели. Женщины облачают мужчин в рыцарские доспехи, которых у тех отродясь не было. Наряжают, как елку, как вербу в купальскую ночь, как церковь на Рожд ество. Родители зачастую идеализируют детей. Дети – родителей. Мы видим совершенно не то, что есть на самом деле. Мы непрерывно искажаем мир.
Помню первого парня, понравившегося всерьез. Его звали, как и любимого певца, Игорь Николаев, и я его просто боготворила. Посвящала стихи, считала самым мужественным и умным, хотя сейчас понимаю, что этих качеств там и в помине не было. Он безбожно матерился, выпивал, бросил в девятом классе школу и днями гонял на мотоцикле, пока не разбился.
Когда-то до глубины души поразил ролик о торговце газетами и бездомном. Бедолага повадился спать под торговым ларьком. Хозяин злился. Поливал из ведра, бил метлой, раздавал тумаки и прогонял, посылая в спину проклены. Так длилось достаточно долго, и лавочник уже привык, что каждое утро начинается с «зачистки территории».
Как-то раз открыл свой киоск и не увидел в ворохе тряпья опустившегося человека. Тот не появился и на следующий день, и через неделю. Газетчик заволновался, вспомнил о камере наблюдения и решил отмотать пленку назад. Оказалось, что нищий его охранял. Не позволял любителям спрей-арта разрисовывать жалюзи, устраивать под дверью сортир и даже несколько раз спугнул грабителей.
Однажды на лекции по общей психологии нам показали прелюбопытный эксперимент. Студентов разделили на две группы, продемонстрировали одно и то же лицо и попросили дать ему психологический портрет. В первом случае дали установку, что это известный ученый, во втором – вор-рецидивист. Первая группа отмечала волевой подбородок, умные глаза и добрый прищур, а вторая вешала ярлыки деспота, тирана и безжалостного типа. На самом деле мужчина не был ни профессором, ни преступником, обычным инженером среднего звена. Только студенты слепо следовали инструкциям и анализировали мастерски навешенный «ярлык».
Действительно, что нам мешает подмечать не то, что хотим, а то, что есть на самом деле?
Понравилась статья? Подпишитесь на канал, чтобы быть в курсе самых интересных материалов
Мы видим лишь то, что хотим видеть. И верим в то, во что хотим верить. И это действует. Мы так часто врем себе, что через какое-то время сами начинаем верить. Мы так часто все отрицаем, что иногда не можем распознать правду, даже когда она у нас перед носом. Иногда реальность незаметно подкрадывается и кусает нас очень больно.
ПОХОЖИЕ ЦИТАТЫ
ПОХОЖИЕ ЦИТАТЫ
Мы слишком часто «тратим» себя на мелкие переживания и не задумываемся о самом главном: пока мы живы и здоровы у нас всегда есть возможность что-то изменить.
Мы всегда ждем знаков от Вселенной, но, на самом деле, видим лишь то, что хотим видеть и тогда, когда действительно к этому готовы.
Мы есть то, что о себе внушили сами и то, что о нас нам внушили другие.
Мы почти всегда всё понимаем сразу, но не всегда сразу хотим верить в то, что поняли.
Мы все люди и не важно, где мы живем. Важно лишь то, что мы несем этому миру, что мы создаем и во что мы верим!
Мы все люди и не важно, где мы живем. Важно лишь то, что мы несем этому миру, что мы создаем и во что мы верим!
Мы все люди и не важно, где мы живем. Важно лишь то, что мы несем этому миру, что мы создаем и во что мы верим!
Иногда мы молчим, не потому что нам нечего сказать. А потому что хотим сказать намного больше, чем кто-то сможет понять.
Иногда мы не получаем то, что хотим. Тогда мы получаем то, что нам нужно.
Что ни говори, а люди верят лишь в то, во что сами хотят верить.
Мы видим лишь то что нам позволяют видеть
Ты видишь горы и считаешь их неподвижными,
а они плывут, как облака.
Мы видим лишь то, 
что мы видим,
Фотография отказывается
принять в себя то,
что в изучении нас
было ею же создано.
Солей яростное плетение, серебра пепел.
Трижды прокричит петел
покуда наступит рассвет. Зрение
(в зернь игры? В теле
прорезь? Шнурки ботинок?
автобиография, идущая
неотступно в затылок?),
не обретающее предмета,
мнится утратой.
История начинается только тогда,
когда осознается бессилие. Я
не в силах понять: объятия отца и матери?
При переходе одного в другое?
Это пляшущий у порога предел,
где рассудка оплывает медленно эхо.
Меркнет в желтых пористых льдах
страниц, процветающих в пальцах сухих,
бег. Дым черен. Лазури визг.
Падает облако бессмысленно к югу.
И слипшиеся, как леденцы счастья, демоны
управляют размышлением глаза
под стать горению, чья сеть проста
и радужна, однообразна также,
подобно любви маятнику.
ткани тление, когда распускаема.
Скорость. Скольжение. Сроков деление: гул детской раковины.
Окрестности.
Местность блуждания всматривается
в свое ожидание. Рот
принимает определенную форму,
чтобы слово «небо» обрело плотность гальки,
разбивающей скорлупу отражения.
Холодное утро в мае.
Дети в тумане играют в настольный теннис.
Почтальон, как душа всех писем,
пущенных на волю ветра,
не столь бесконечен, чтобы стать
убежищем мысли.
В глубине двора пес искрится,
цепенеет рощей.
Воображение вспять пятится,
подобно волне отлива,
затаскивая в привычное тело
(взрезая оконную гладь)
немудреный свой скарб, и
когда в мозгу возникает «краб»
(рассудок прибегает к уловке
прибавления согласной)
и свет ржавый мелеет, где море
обвисает на скалах,
и гремучим золотом кишмя блохи
кишат в песке
(произнося что-то об облаках)
«Я» ловит себя на том, что
всю сумму, умножающего себя языка,
превосходит трещина,
раскалывающего его предела.
иероглифов кварцевая воронка,
небо втягивающая в свой сверкающий шелест.
Слишком страстно настояние было
(которое перенимаешь
неизвестно откуда) продлить длительность яви
собственными глазами.
Чрезмерна была и печаль, не имущая причины,
но, к счастью, ток чей перестал согревать сна жилу
и слух, стоявший нагой фигурой на пороге деления:
будущее, настоящее, прошлое.
Час этот не имеет границы,
подчиняясь порою рассудку
либо тому, что именуют любовью,
или (по достижению возраста) стяжением веры.
Много разного проходит сквозь нас,
достоверность чего не вызывает сомнений. Впрочем,
и это уже не имеет значения.
Даже незнанием не станет это.
Остается сказать: возрадуйся в юных лесах песка,
в галактиках реликтовых множеств,
в диком таяньи выворачивающих себя,
в котором, черту разделения преступая всегда, мы
раскалившие память дотла, приближаясь,
не сдвигаемся с места.
Свободны от прошлого.
Искусству научены обращенья с конца
полуднем, сжигающим уподобления, как в кварцевом шепоте говора, петляющем, словно тьма.
На каждом углу круга
вкопано по изваянию ветра.
Лава стрижей вскипает в теснинах высот,
разрушая благозвучие мер, соотнесенностей.
Ливень пророчат, близнецов разлучение,
значения со смыслом, нити
темные путают на веерах северного цветения,
жадно хватают, принизывая плоскости света
(так ненасытно нанизываешь деепричастий частицы,
ступень за ступенью спускаясь
на дно глагольной таблицы), онемения зерна.
Эпос или кормление.
обрушив влагу холода и разметав листьев бремя
у изножия изваяний ветра.
Стрижей стаи,
повторяет Теотокопулос, сотни осколков неба.
Каждый как придыхание,
разрывающее парение белки. вершина вяза,
марля стрекозьего трепета вибрирует в камышах.
Коричнево кружево окончаний,
основа вскипающих распрей. Какого рода факты
Или же прежде всего (объятия?) мысль о том,
как в становлении (дверь Гильгамеша?) проникают в разум?
Можешь себя назвать, надо мною склонясь.
Имя пусть будет вкопано
по углам круга нашей с тобою глины,
и это подобно подобию или тому, как,
памятуя примету о возвращении, бросить монету в воду.
Узнаешь ночь в ледяной подкове Веспера,
слова тягучий глоток в созерцании тьмы тьмою.
Движет это и в те минуты,
когда, словно из гнезда имен,
вещи срываются в исступлении и в свободном падении
(в изведении вверх? в стороны?), как веретена,
принимаются за вращение. Мы же проходим дальше,
выжигая свечение скоростью. Только догадка
о прекрасных кострах симметрий,
о разлучении близнецов,
о стреле Нагарджуны, пожирающей черепаху.
В испарении радужном гласных
яснее осин островов основы осенних кристаллов,
как и ходьба, избывших корысть приумножения.
Муравьи в окне. Вода и небо единственные, кто
помнит либретто вечного возвращения, сведенное к пористому афоризму.
Социальных пространств заброшенные плато,
где чернильные волосы, красный кирпич, бетон
молчаливы, считая виток за витком
проходящих в историю, как еще в одну зиму.
Это не нуждается в объяснении,
поскольку это не нуждается в толковании,
потому что собой представляет
чистое соответствие представления преставлению.
Только как тальк (ниже мы возвратимся
к явлению капли), обнаруживший отпечаток,
говорящий лишь об отсутствии: уголь, папоротник
обретение пыли (было).
Недостаточно разве этого, чтобы быть
(в сослагательном наклонении), и разве мучительно
быть, неустанно являя
отсутствие между прошлым и будущим
линзой обоюдовыпуклой?
Моста элейского хорда.
Если это пишется, я не тот, кто.
Для высказывания не остается времени,
поскольку оно изымается одновременностью.
Где найти человека, танцующего как свеча?
Слушай как второе тысячелетие
лижет берег водорослями вода.
Губы твои сушит перга, опыляя колени,
раскрытые бедра и плечи.
Пространство молчания разворачивается временем речи.
Что же избрать для хвалы?
Ангелов? Цинк блистающей кровли? Тошноту?
Пренатальный рай человеческой хвои? Кровь роженицы?
Земли тяготение? Великое отсутствие мыла?
Мусор, отбросы, слабость, дом, либо вечность,
которая столь умиляет умы?
Слова отвратительны.
Отнюдь не празднует смиренно душа с ними встречу.
Зрение или предметы (когда же стать им вещами. )
также зависят от скорости света в клетке мгновения,
которое было всегда в этом мгновении: молчание.
И все же утро сегодня вполне бескорыстно.
Чем продиктован порядок? По какому, собственно, поводу? Однородность движения, не обрывая себя, в некий миг прекращает привычное развитие драматургии «псевдоизменения». Кто думает о грехах? Скорее, об огрехах, ошибках, остановках. Но фрагмента не существует. Деление звезды, клетки, звука, мгновения, фразы на звезду, клетку, мгновение, предложение. Мне некуда ехать. Место, о котором я слышал, находится повсюду. Не является ли сумма признаков места его отличием? Два-три места. Миг распускается, являя значение встречи, обволакивающее мелькание капель. Не превращение.
Я видел как движется, ветвясь, по твоим артериям кровь, ведомая неясными законами тяготения, выражающими себя в неких числах. Я видел, как галактики, вселенные молекул твоих клеток, ничем не отличимых от моих (ни на одной из них не удалось обнаружить надлежащей надписи), холодно вскипали в толщах порядков, в стекле странных пересечений, собирались в каждую тающую дробь моего сознания тканями твоего облика, тела, материи: так ткалось признание. не уверен, но где-то рядом возможно найти сходство с книгами, которые в детстве напоминали ожоги муравьиных единств, а позже песок, который хотелось пить. Где вспять немыслимо. Который может вмещать и не вмещать. Может проникать. Одновременно охватывает и включает. И где движение смывает без конца, как дрожь недвижные, пределы наважденья. Я повторяю, что синева есть ни что иное, как стронциановая желтизна. А тому, кто постиг желтое, тому нищета недоступна, и ближе к утру, отложив в сторону газету, где о ребенке, искусанном в детском саду детьми, в павильоне с цинем в руках наблюдаю игры жирных ворон, мысленно отвечая настоятелю монастыря в Green Gulch.
Мы видим лишь то что нам позволяют видеть
Издание «Библиотеки античной литературы» осуществляется под общей редакцией С. Апта, М. Гаспарова, М. Грабарь-Пассек, С. Ошерова, Ф. Петровского, А. Тахо-Годи и С. Шервинского
Составление и редакция М. ГАСПАРОВА, С. ОШЕРОВА, В. СМИРИНА
Вступительная статья Г. КНАБЕ
ЦИЦЕРОН, КУЛЬТУРА И СЛОВО
Цицерон — одна из главных, ключевых, фигур римской литературы. Для Древнего Рима он примерно то же, что Пушкин для России, Гете для Германии, Данте для Италии — центр и воплощение художественной культуры народа. Такая роль принадлежит художникам слова, чье творчество вобрало в себя духовный опыт длинного ряда поколений и, отлив его в совершенную пластическую форму, надолго определило идейно-художественное развитие литературы своей страны. Важно, однако, ощутить не только его сходство с корифеями литературы нового времени, но и отличие от них. Они отражали действительность в художественных образах и населяли созданный ими мир теми «изменчивыми тенями», к которым обращался Гете в начале своего «Фауста». Цицерон не создавал образов, он знал лишь один образ, который был для него «измлада и труд, и мука, и отрада», который целиком заполнял его творчество — образ Республики римского народа. У него нет произведений, где действуют вымышленные герои, и его литературное наследие состоит из речей, трактатов, писем, представляющих собой документы общественной борьбы в Риме конца республики.
Республика была для Цицерона не только реальным политическим строем реального государства, но, кроме того, именно образом — идеальным образом человеческого общежития. Объективной жизненной основой этого идеала, однако, было жестокое и несправедливое рабовладельческое государство Древнего Рима. Между образом и прототипом существовало противоречие, и поэтому в истории позднейшей культуры Цицерон нередко воспринимался как наивный утопист, а произведения его — как отвлеченная от жизни напыщенная и сухая риторика. Слова Пушкина о том, что он «читал охотно Апулея, а Цицерона не читал» — не только шутка. И в то же время воспетая им «свободная республика» была римским вариантом античной рабовладельческой демократии — этой, по замечанию Энгельса, предпосылкой «всего нашего экономического, политического и интеллектуального развития».1 Она обладала чертами, сохранившими свое значение до наших дней, и не случайно так волновала поколения прогрессивных мыслителей и революционеров. Робеспьера в Париже называли Цицероном, и некоторые из самых важных его политических выступлений представляют собой переложения речей римского оратора. Пламенный римский республиканец был едва ли не самым любимым и читаемым древним автором в среде русских декабристов. «Цицерон, — писал один из них, — был у каждого из нас почти настольной книгой».
Чтобы понять и оценить Цицерона, таким образом, надо представить себе объективный характер Римской республики; выяснить, как соотносился ее образ, созданный Цицероном, с исторической действительностью; проследить, как на тех или иных этапах европейской культуры в этом образе обнаруживались все новые стороны — разные и неравноценные.
Из старых поэтов Цицерон больше всех любил Квинта Энния — автора стихотворной римской «Летописи». Она сохранилась в отрывках, в одном из которых сказано:
В этой строке выражена та главная проблема, которую поставило перед Цицероном предшествующее развитие римской культуры.
Римская республика возникла из маленькой сельской общины и навсегда сохранила с ней связь. Основу обеих составлял особый общественный строй, предполагавший сохранение и постоянное возрождение натурального хозяйства, обильные пережитки родовой организации, старинную простоту труда и быта. Этот «древний уклад» был объективно обусловленной исторической чертой римского общества — сам способ производства порождал застойные формы жизни и делал «заветы предков» нормой общественной нравственности. «Новый путь отыскивать всем опасно. Ты иди дорогою верной предков. Не дерзай священные связи мира рвать самочинно», — учили римские писатели, новые и старые. «Рим и мощь его держатся старинными нравами».
Но оставаться неизменным, просто сохраняться общество не могло. Город жил, а следовательно, развивался, развитие же предполагало усиление обмена, рост денег, разрушение патриархальной замкнутости, укрепление новых порядков и нравов, предполагало сметку и хватку, освобождение от послушного растворения в традиции, предполагало, другими словами, человеческую инициативу и самостоятельность. Наряду с консервативной ценностью целого жизнь утверждала динамическую ценность личности.
В истории города понятия «древний уклад» и «мужи» оказывались связанными неразрывно. Связь эта, однако, носила глубоко противоречивый характер. Натуральная в своей основе экономика не могла впитать богатства, завоеванные полководцами или добытые предприимчивыми купцами, не могла превратить их в источник обновления и внутренней перестройки хозяйства и общества. По мере увеличения римских владений деньги во все растущем количестве вращаются на поверхности жизни и, не проникая в глубины общественного организма, усложняют и развивают не производство, а потребление. Быт, одежда, еда, зрелища становятся все более пышными, потребность в деньгах — все более привычной и острой, тщеславие, мотовство, хищнические способы добывания предметов роскоши — все более распространенными. Это разлагало былую простоту и патриархальность, подрывало внутреннюю сплоченность города-государства и консервативные нравственные нормы народной жизни, не внося в то же время никаких коренных изменений в сам способ производства. Энергия, воля, самостоятельность, инициатива «мужей» оказывались не только связанными с «древним укладом», но и несовместимыми с ним.
Во II веке до н. э. это противоречие вступает в свою критическую фазу. Начиная с этого времени политические и военные события в Риме образуют как бы историческое введение в жизнь и творчество Цицерона.
С 218 по 201 год до н. э. Рим вел с африканским городом Карфагеном самую тяжелую и ожесточенную войну в своей истории. Ценой огромного напряжения, пройдя на волосок от гибели всего государства, римляне добились победы, обеспечили себе господство над западным Средиземноморьем и тут же обратились против эллинистических держав Востока. Серия войн, шедших с переменным успехом, привела к тому, что к 140 году до н. э. Греция тоже оказалась покоренной римлянами, ставшими отныне хозяевами и в восточном Средиземноморье.
За каких-нибудь 70-80 лет Рим стал величайшей державой древнего мира. Здесь сосредоточились несметные богатства. Первое же поражение македонских греков в 197 году принесло контрибуцию в 1100 талантов золота и серебра (талант — 26,2 кг). Бывали годы, когда из некоторых провинций вывозили до 40 тысяч талантов. В завоеванных землях находились большие золотые, серебряные и медные рудники, переданные после покорения на откуп римским богачам. Нескончаемым потоком шли в Рим рабы — 80 тысяч после захвата Сардинии, 150 тысяч из покоренной греческой области Эпира, 30 тысяч из Македонии.
Войны изменили социальную структуру римского общества и до предела обострили противоречия республиканского строя. Победы обогащали казну, аристократию и дельцов. Крестьян они разоряли. Проведя несколько лет подряд в чужих краях, привыкнув к грабежам и отвыкнув от труда, крестьянин возвращался в родную усадьбу, которая к этому времени либо запустела, либо была захвачена богатеем-соседом. Между тем именно крестьяне, с их примитивным, во многом натуральным, хозяйством, архаической моралью, простотой жизни, и составляли в течение столетий становой хребет республики. На протяжении II века число полноправных (то есть обладавших земельной собственностью) граждан сократилось на одну пятую. Это важная цифра. Она означала, что в большинстве своем крестьянство сохранялось, а вместе с ним сохранялись материальные и моральные предпосылки «древнего уклада». Он был настолько прочен и неизбывен, что и через очень много лет римские писатели говорили о «той нашей Италии, где до сих пор строго хранят и скромность, и умеренность, и даже старинную деревенскую простоту». Но та же цифра показывала, что каждый пятый крестьянин терял землю, становился люмпеном и, переселившись в город, утрачивал связь со старинным консервативным строем римской жизни.