ограниченные умы замечают ограниченность только в других
40 лучших цитат Джека Лондона
Добро по указу — не добро.
Деньги, как и молодость, не знают преград.
Жизнь достигает своих вершин в те минуты, когда все ее силы устремляются на осуществление поставленных перед ней целей.
Нельзя уподобляться бездумному флюгеру, который поворачивается при малейшем ветерке.
Под тонкой пленкой нравственных понятий, которой современный человек покрыл себя, он все тот же дикарь, каким был десять тысячелетий назад.
Порой мне кажется, что история мужчины — это всегда история его любви к женщине.
Нечестно и несправедливо удерживать возле себя любимую женщину хоть на минуту дольше, чем ей хочется.
Любить — ведь это еще лучше и прекраснее, чем быть любимым! Это чувство дает человеку то, ради чего стоит жить и ради чего он готов умереть.
Мужчина, которого не ранит любовь к женщине, — только наполовину мужчина.
Любовь пребывает на вершинах, над долинами разума. Это существование возвышенное, венец бытия, и редкому человеку она дается.
Любовь не может сбиться с пути, если только это настоящая любовь, а не хилый уродец, спотыкающийся и падающий на каждом шагу.
Красота и жизнь сплетаются между собою, а сам человек — частица этого удивительного сплетения звездной пыли, солнечных лучей и еще чего-то неведомого.
Красота останется во Вселенной, когда человек погибнет, но не наоборот. Красота не зависит от ничтожного человека, барахтающегося в грязи.
Украшение прекрасной женщины — самое достойное и вместе с тем самое увлекательное искусство.
Если женщина замешана в делах мужчин, то вместе с ней появляются опасность и деньги.
Самая глупая женщина сладит с умным мужчиной, но с дураком сладит лишь самая умная.
Жизнь держится на трёх китах: деньги, любовь, власть!
Жизнь — это неутомимая жажда насыщения, а мир — арена, где сталкиваются все те, кто, стремясь к насыщению, преследует друг друга, охотится друг за другом, поедает друг друга; арена, где льется кровь, где царит жестокость, слепая случайность и хаос без начала и конца.
Это жизнь, а жизнь не всегда красива.
Жизнь всегда даёт человеку меньше, чем он от неё требует.
Всё горе в том, что из слов никогда нельзя узнать точно, для чего они сказаны.
Невысказанное меня душит.
Не стоит ждать вдохновения, за ним надо гоняться с дубинкой.
Играя в незнакомую игру, никогда не делай первого хода.
У каждого своя мудрость, в зависимости от склада души. Моя для меня столь же бесспорна, как ваша для вас.
Сила и глубина ума несовместимы с покорностью.
Сильные умы никогда не бывают послушными.
Умные люди часто бывают жестоки. Глупые люди жестоки сверх всякой меры.
Ограниченные умы замечают ограниченность только в других.
Что бы ни делал человек, пока он не нарушает интересов той группы людей, в которой живет, это никого не касается.
Я просто робею, когда вижу свою человеческую ограниченность, мешающую мне охватывать все стороны проблемы, в особенности когда речь идет о коренных проблемах жизни.
У природы много способов убедить человека в его смертности.
Мне требуется или правда или ничего. Иллюзия, которая не убеждает, это явная ложь.
Лучше пусть я буду пеплом и пылью! Пусть лучше иссякнет мое пламя в ослепительной вспышке, чем плесень задушит его!
Кто не стремится жить, тот на пути к концу.
Тот шагает быстрей, кто шагает один.
Только действительность никогда не лжет.
Я должен раз и навсегда запомнить, что каждый человек достоин уважения, если только он не считает себя лучше других.
С точки зрения спроса и предложения, жизнь — самая дешевая вещь на свете.
Пусть лучше я буду ярчайшим метеором, чем вечной, но сонной планетой.
Ограниченные умы замечают ограниченность только в других
Литературная беседка запись закреплена
10 цитат из книги Джека Лондона «Мартин Иден»
1. У каждого своя мудрость, в зависимости от склада души. Моя для меня столь же бесспорна, как ваша для вас.
2. Ограниченные умы замечают ограниченность только в других.
3. Играя в незнакомую игру, никогда не делай первого хода.
4. Когда он наконец ушел, Мартин вздохнул с облегчением. Он становился нелюдим. Ему с каждым днем было все труднее и труднее общаться с людьми. Присутствие их тяготило, а необходимость поддерживать разговор раздражала его. Люди действовали ему на нервы, и, не успев встретиться с человеком, он уже искал предлога от него отделаться.
5. — Почему вы не родились с готовым доходом!
— Предпочитаю иметь здоровье и воображение, а доходы придут.
6. Все в мире непрочно, кроме любви. Любовь не может сбиться с пути, если только это настоящая любовь, а не хилый уродец, спотыкающийся и падающий на каждом шагу.
7. Именно в любви человеческий организм вполне оправдывает своё назначение, а потому любовь должна приниматься без всяких оговорок, как высшее благо жизни.
8. И постоянно глядя друг на друга, подражая друг другу, эти жалкие существа готовы стереть свои индивидуальные особенности, отказаться от живой жизни, чтоб только не нарушить нелепых правил, у которых они с детства в плену.
9. Так легко быть добрым.
10. Каждый поступает как умеет, большего не дано.
Мартин Иден
Перейти к аудиокниге
Посоветуйте книгу друзьям! Друзьям – скидка 10%, вам – рубли
Эта и ещё 2 книги за 299 ₽
Что мне не нравится, то мне не нравится, и с какой стати я должен делать вид, что мне это понравилось!
Что мне не нравится, то мне не нравится, и с какой стати я должен делать вид, что мне это понравилось!
. играя в незнакомую игру, не делай первого хода.
. играя в незнакомую игру, не делай первого хода.
Радость не в том, что твоя работа пользуется успехом, радость – когда работаешь.
Радость не в том, что твоя работа пользуется успехом, радость – когда работаешь.
У каждого своя мудрость, в зависимости от склада души. Моя для меня столь же бесспорна, как ваша для вас.
У каждого своя мудрость, в зависимости от склада души. Моя для меня столь же бесспорна, как ваша для вас.
Во мне столько всего, о чем я хочу сказать. Но все это так огромно. Я не нахожу слов, не могу выразить, что там внутри. Иногда мне кажется, весь мир, вся жизнь, все на свете поселилось во мне и требует: будь нашим голосом. Я чувствую, ох, не знаю, как объяснить… Я чувствую, как это огромно а начинаю говорить, выходит детский лепет. До чего трудная задача – передать чувство, ощущение такими словами, на бумаге или вслух, чтобы тот, кто читает или слушает, почувствовал или ощутил то же, что и ты. Это великая задача.
Во мне столько всего, о чем я хочу сказать. Но все это так огромно. Я не нахожу слов, не могу выразить, что там внутри. Иногда мне кажется, весь мир, вся жизнь, все на свете поселилось во мне и требует: будь нашим голосом. Я чувствую, ох, не знаю, как объяснить… Я чувствую, как это огромно а начинаю говорить, выходит детский лепет. До чего трудная задача – передать чувство, ощущение такими словами, на бумаге или вслух, чтобы тот, кто читает или слушает, почувствовал или ощутил то же, что и ты. Это великая задача.
Раньше он, по глупости, воображал, что каждый хорошо одетый человек, не принадлежащий к рабочему сословию, обладает силой ума и утонченным чувством прекрасного. Крахмальный воротничок казался ему признаком культуры, и он еще не знал, что университетское образование и истинное знание далеко не одно и то же.
Раньше он, по глупости, воображал, что каждый хорошо одетый человек, не принадлежащий к рабочему сословию, обладает силой ума и утонченным чувством прекрасного. Крахмальный воротничок казался ему признаком культуры, и он еще не знал, что университетское образование и истинное знание далеко не одно и то же.
Любовь не может сбиться с пути,если только это настоящая любовь,а не хилый уродец,спотыкающийся и падающий на каждом шагу
Любовь не может сбиться с пути,если только это настоящая любовь,а не хилый уродец,спотыкающийся и падающий на каждом шагу
И подумать только, до чего я был глуп, воображал, если кто занимает высокие посты и живет в красивых домах и у него есть образование и счет в банке, значит, это люди достойные!
И подумать только, до чего я был глуп, воображал, если кто занимает высокие посты и живет в красивых домах и у него есть образование и счет в банке, значит, это люди достойные!
Не дано ей было следовать за полетом его мысли, и когда она не понимала его рассуждений, полагала, что он ошибается. Рассуждения всех окружающих были понятны ей. Она всегда понимала, что говорят мать и отец, братья и Олни, а потому, когда не понимала Мартина, виноватым считала его.
Не дано ей было следовать за полетом его мысли, и когда она не понимала его рассуждений, полагала, что он ошибается. Рассуждения всех окружающих были понятны ей. Она всегда понимала, что говорят мать и отец, братья и Олни, а потому, когда не понимала Мартина, виноватым считала его.
Ограниченность Ограниченный
Ограниченные умы замечают ограниченность только в других.
Все ограниченные люди стремятся постоянно опозорить людей основательного и широкого ума.
Беспредел творят ограниченные люди
Мы все компетентны — в пределах собственной ограниченности.
Хитрость — образ мыслей очень ограниченных людей и очень отличается от ума, на который по внешности походит.
Ограниченный человек, подобен государству, через границы которого мышь не проскочит.
Ограниченность как качество личности – неспособность из-за поражения разума эгоизмом и невежеством воспринимать новое знание, противоречащее наличествующим у человека ограничивающим убеждениям, установкам и верованиям.
Мастер с большим почтением принял посетивших его профессоров, но не дал себя втянуть в ученые споры. Удивленным ученикам он позже объяснил: — Есть ли смысл рассказывать об океане лягушке, живущей в колодце? Или о Боге – людям, ограниченным своими собственными убеждениями?
Ограниченность недалёких людей восполняется их подавляющей по численности неограниченностью. Эгоист – это всесторонне ограниченная личность. Сколько бы книг он не прочитал, какими бы не обзавёлся научными степенями, диагноз для него не утешительный – ограниченная личность. Когда будущее светило науки только приступал к своему восхождению на научный Олимп, он жадно впитывал новые знания, «грыз гранит» науки, не щадя сил. Забывая о сне и еде, он всецело отдавался бесконечному познанию.
С хвостом годов он «остепенился», стал солидным, уважаемым человеком. Не заметив как, он возгордился. Гордыня проявляется наличием эгоизма в разуме. Эгоизм настолько пропитал его разум, что он стал неспособным слушать и слышать чужие мнения, идеи, взгляды. У эгоиста разум «китайской стеной» надёжно защищён от проникновения нового знания. Доходит до того, что человек испытывает сильное отвращение к чужому миропониманию. У него реально появляется боль в разуме. В особо запущенных случаях такой псевдо учёный, находясь на лекции у своего коллеги, не выдерживает, вскакивает, что-то выкрикивает, начинает спорить, одним словом, срывает лекцию. Сильная гордыня не желает слушать чужое мнение.
Вирус эгоизма блокирует разум, и человек становится не способным развиваться, совершенствоваться. Он сам установил себе границы. Если человек не прогрессирует, значит, он деградирует. Пьяница или наркоман, если вылечатся и встанут на правильный путь, находятся в лучшей ситуации, ибо они могут осуществлять личностный рост. Заслуженный, перезаслуженный академик, выезжая на багаже прошлых заслуг, становится тормозом развития себя и других. Страшное бедствие для человека – законсервированный разум, ограниченный предыдущими накоплениями знания. Терри Гудкайнд в книге «Четвертое правило волшебника» пишет: «Мудр тот, кто признает ограниченность своих знаний и умений, а тот, кто заявляет, будто знает все, способен только принести вред».
В этом мире мы все ученики. Учителей нет. Неограниченный человек — это открытость знанию, это пожизненное пребывание на платформе ученика. Это важный момент в понимании ограниченности. Когда Микеланджело Буонаротти задали вопрос «Как вам удается создавать такие великолепные статуи?» он ответил: «Я беру глыбу мрамора и отсекаю от нее всё лишнее». В стремлении к совершенству, к развитию своего разума человек должен занять позицию доверия и открытости, позволив скульптору-жизни «отсекать» от себя всё лишнее. Только при таком подходе он избежит ограниченности.
Человек безграничен, как безгранично познание. Тот, кто живет, следуя народной мудрости: «Век живи – век учись», по своей сути безграничен. Ограниченным человека делает его ложное эго. Постепенно пропитав ум, чувства и разум личности, оно, как Цербер, стоит на страже своих корыстных интересов. Эго не любит перемен, угрожающих его благополучию. Любую входящую информацию оно пропускает через свои мощные фильтры, отсеивает угрожающее его интересам знание, не давая ему проникнуть в разум. Поэтому ограниченный человек пользуется разумом только в пределах прошлого знания, когда он еще не попал в трясину эгоизма и невежества.
Любая деревенская старушка не может причисляться к контингенту ограниченных людей, если она умеет активно слушать других людей, перенимать их опыт, усваивать жизненные уроки. Пусть она не читала «Анну Каренину» и «Братьев Карамазовых», пускай путает Штрауса со страусом, но зато её пытливый разум настроен учиться, учиться и учиться. Значит перед нами неограниченный человек, душа, готовая к самосовершенствованию. Йоги Бхаджан сказал: «Вы то, с чем вы связываетесь. Если вы устанавливаете связь с Бесконечностью — вы Бесконечность. Но если вы ограничиваете себя, тогда вы ограничены». Ограниченный человек может знать латынь и при этом оставаться «ослом».
Ограничивший себя — поставивший границы вокруг — боящийся, страшащийся, трусливый. Догматизм – лучший друг закрытомыслящей ограниченности, которая чувствует себя уютно и комфортно в прокрустовом ложе догм, доктрин, предрассудков, привычек, установок и схем. В английском языке существует словосочетание, противоположное по своей сути ограниченности — open minded (или «открытомыслящий»).
Ограниченный человек воспринимает в штыки любую информацию, выходящую за пределы его кругозора, и упрямо настаивает на истинности только своего видения мира. Бертран Рассел писал: «К очень неприятным явлениям нашего времени относится то, что только ограниченные люди оказываются очень уверенными в правоте своего дела». Ограниченный человек напоминает слепого, рассуждающего о живописи и глухого, спорящего о музыке.
Однажды стояли музыканты и играли на своих инструментах, сопровождая игру пением. Под их музыку, в такт со звуками и аккордами, танцевала, маршировала и двигалась масса людей. Один глухой от рождения смотрел на всё это зрелище и удивлялся. Он спрашивал себя: «Что это значит? Неужели потому только, что те люди проделывают со своими инструментами разные штуки, наклоняют их то туда, то сюда, поднимают, опускают и тому подобное, вся эта толпа людей дурачится, прыгает, производит разные странные телодвижения и вообще приходит в такой азарт?» Для глухого человека всё это зрелище было неразрешимым вопросом, потому что ему недоставало слуха, и вследствие этого для него было непостижимо то восторженное движущее чувство, которое пробуждается в нормальном человеке звуками музыки.
Ф.М. Достоевский в романе «Идиот» высказал такую мысль: «Ограниченному обыкновенному человеку нет, например, ничего легче, как вообразить себя человеком необыкновенным и оригинальным и усладиться тем без всяких колебаний». В этом же контексте Джек Лондон в романе «Мартин Иден» пишет: «Ее ограниченность была ограниченностью ее мирка; но ум ограниченный не замечает своей ограниченности, видит ее лишь в других. А потому Руфь полагала, что мыслит широко и, если их взгляды расходятся, виной тому ограниченность Мартина». И далее: «То была очень обычная узость мышления – те, кто ею страдают, убеждены, что их цвет кожи, их верования и политические взгляды – самые лучшие, самые правильные, а все прочие люди во всем мире обделены судьбой. Из-за этой же узости иудей в древние времена благодарил Господа Бога, что тот не создал его женщиной, из-за нее же нынешний миссионер отправляется на край света, стремясь своей религией вытеснить старых богов; и из-за нее же Руфь жаждала перекроить этого выходца из иного мира по образу и подобию людей своего круга».
Ограниченный человек – тот же фанатик, слепо, без сомнений ухватившийся за какую-то идею, всколыхнувшую и взволновавшую его впечатлительный ум. Фанатик, как инвалид разума, ограничил себя рамками своего заблуждения. Ограниченный человек тоже установил непроходимые укрепления на пути к разуму. Как и фанатику, ему лень сомневаться в своих убеждениях, искать истину: «Мне не нужны чужие знания. Я все секреты Мироздания уже постиг», с апломбом заявляет он и, не замечая своей ограниченности, шествует по жизни, думая, что он эрудит, знаток и интеллектуал. Скажи такому об ограниченности, и он искренне удивится в своей принадлежности к подвиду ограниченных людей.
Мышление ограниченного человека работает в купе с его оправдательным механизмом и всецело направлено на обеление своего эгоизма и неуважение к людям. Есть такая притча. На постоялом дворе, расположенном близ одного из трактов Великого Шёлкового Пути, пересекающего Центральную Азию, как-то вечером один человек донимал всех своей громкой и назойливой болтовнёй. Путники, все как один, мечтали, чтобы он, наконец, закрыл рот: им хотелось хорошенько отдохнуть перед тем, как отправляться завтра спозаранок дальше. Однако незаметно было, что человек собирается угомониться. И потому кое-кто из присутствовавших даже обрадовался, когда к болтуну подошёл странствующий дервиш и, вежливо приветствовав его, сказал: — Мне хочется получше расслышать каждое сказанное вами слово. Пожалуйста, продолжайте: я весь внимание. Говорящий продолжил, ещё более громко и многословно. Он превосходил самого себя, со всё большей изощрённостью расцвечивая свои разглагольствования. Дервиш сидел прямо напротив него и глядел на него в упор со всем напряжением сосредоточенности. Спустя несколько минут человек вдруг смолк. Дервиш, сидящий перед ним, спал сном праведника. Наутро, пока навьючивали и седлали животных, путешественники спросили дервиша, что означало его поведение. Он сказал: — Этот человек хотел привлечь ваше внимание. Вы же не желали слушать его, а желали чего-то другого. Я тоже хотел отдохнуть, но я знал, что должен заплатить за отдых вперёд. Как только наш друг получил желаемое, он перестал этого желать. Как только я — посредством сравнительно небольшого и непродолжительного усилия сконцентрированной воли — получил то, чего желал — я тут же не преминул воспользоваться этим. И вам кое-что перепало. Когда затем спросили самого говоруна, что он думает о событиях предыдущей ночи, он сказал: — Этот проходимец, претендующий на то, что он — дервиш, имел наглость заснуть, пока я говорил. И это после того, как он сделал вид, будто крайне заинтересован! Да он просто пытался произвести впечатление на всех нас. Пусть это послужит вам уроком!
Ограниченные умы замечают ограниченность только в других
Глава VIII
Много недель прошло, а Мартин Иден все учил грамматику, проглядывал руководства по хорошему тону и пожирал каждую книгу, которая увлекала его воображение. От своего прежнего круга он отошел совершенно. Девушки из «Лотоса» не понимали, что с ним приключилось, и забрасывали Джима вопросами, а многие молодые люди были рады, что он больше не появляется на состязаниях у Райли. Он сделал еще одну драгоценную находку в сокровищнице библиотеки. Как грамматика открыла ему основы языка, так эта новая книга указала на правила, лежащие в основе поэзии. Он начал изучать метры, формы и законы стихосложения и понял, как создается восхищающая его красота. Одни новейший трактат рассматривал поэзию как изобразительное искусство, причем теория в нем была подкреплена многими ссылками на лучшие литературные образцы. Ни одного романа Мартин не читал с таким увлечением. И его свежий, нетронутый двадцатилетний ум, подстрекаемый жаждой знания, усваивал все с активностью и быстротою, несвойственной рядовым студентам.
Когда Мартин оглядывался на известный ему мир — на мир далеких стран, морей, кораблей, матросов и мужеподобных женщин, — этот мир представлялся ему очень маленьким; и все-таки какими-то своими гранями он соприкасался с большим, вновь открывшимся Мартину миром. Ум его всегда стремился к единству; однако он сначала все же был удивлен, когда установил связь этих двух миров. Он воспарил над старым миром благодаря возвышенным мыслям и чувствам, почерпнутым из книг. Он был теперь уверен, что в том высшем круге, к которому принадлежат Руфь и ее семья, все мужчины и все женщины разделяют этот возвышенный образ мыслей и живут согласно ему. До сих пор он жил в каком-то грязном болоте и теперь хотел очиститься и подняться в высшую сферу. Уже в детстве и юности что-то смутное томило и волновало его, но он никогда не понимал, что ему нужно, пока не встретил Руфи. И теперь его томление сделалось острым и болезненным, он понял ясно и твердо, что искал красоты, ума и любви.
За эти недели он раз шесть встречался с Руфью, и каждый раз свидание с нею вдохновляло его. Она исправляла его язык и произношение, занималась с ним арифметикой. Но их беседы не ограничивались одними учебными занятиями. Он слишком много видел в жизни, его ум был слишком пытлив, чтобы удовлетвориться дробями, кубическими корнями, разбором и спряжениями. Бывали минуты, когда их разговор касался совсем других тем, — они говорили о стихах, которые он только что прочел, о поэте, которого она теперь изучала. И когда она читала ему любимые строчки, он испытывал несказанное блаженство. Никогда он не слыхал такого голоса. От одного звука ее речи расцветала его любовь, каждое слово заставляло его трепетать. В этом голосе были спокойствие и музыкальность — великие, богатые плоды культуры и духовного благородства. Слушая ее, он невольно вспоминал крикливые голоса женщин диких племен и портовых потаскух, неблагозвучный говор фабричных работниц. Тотчас же его воображение начинало работать, он видел целые вереницы этих женщин, и по сравнению с ними ореол чистоты, окружающей Руфь, сверкал еще более ослепительно. Но он не только любил слушать ее голос, ему бесконечно приятна была мысль, что Руфь понимает читаемое и живо откликается на красоту поэтической мысли. Она много читала ему из «Принцессы», и часто он видел при этом слезы у нее на глазах, — так тонко чувствовала она красоту. В такие минуты ему казалось, что он поднимается до божественного всепроникновения; глядя на нее и слушая ее голос, он словно созерцал самоё жизнь и читал ее сокровеннейшие тайны. И, достигнув этих вершин чувства, он начинал понимать, что это и есть любовь и что любовь — самое великое в мире. И перед его внутренним взором проходили все радости, испытанные им некогда, — опьянения, ласки женщин, игра, задор физической борьбы, — и все это казались невыносимо пошлым и низким по сравнению с чувствами, овладевшими им теперь.
Руфь не отдавала себе отчета в происходившем. У нее не было еще никакого опыта в сердечных делах. Все, что она знала, она почерпнула из книг, где события обыденной жизни всегда претворялась в нечто нереальное и прекрасное; ей не приходило в голову, что этот грубый матрос завладевает ее сердцем и что в один прекрасный день назревающее в ней чувство разольется по всему ее существу огненными волнами. Она не знала, каково пламя любви на самом деле. Все ее представления были исключительно теоретическими и самое слово «любовь» вызывало в ней образы кроткого сияния звезд, легкой зыби на спокойной поверхности моря, легкой росы на исходе бархатной летней ночи. Любовь представлялась ей как нежная привязанность, служение любимому в прохладной тишине, напоенной ароматом цветов и исполненной благостного покоя. Она и не подозревала о вулканических порывах любви, о ее страшном зное, превращающем сердце в пустыню горячего пепла. Она не знала ничего о силах, сокрытых в мире, сокрытых в ней самой; глубины жизни терялись за дымкой иллюзий. Супружеская привязанность отца и матери была для нее идеалом любовного единения, и она спокойно ждала, где-то в будущем, дня, когда без всяких волнений и потрясений войдет в такое же мирное сосуществование с любимым человеком.
Таким образом, на Мартина Идена она смотрела, как на новинку, как на странное, исключительное существо, и этой новизне приписывала те необыкновенные ощущения, которые он в ней вызывал. Это было естественно. Такие же чувства испытывала она, когда смотрела в зверинце на диких зверей или когда видела бурю и вздрагивала от вспышек молнии. Было что-то космическое в подобного рода явлениях, и было, несомненно, что-то космическое и в нем. Он ей принес дыхание моря, бесконечность земных просторов. Блеск тропического солнца запечатлелся на его лице, а в его крепких железных мускулах была первобытная жизненная сила. Он весь был в рубцах и шрамах, полученных в том неведомом мире жестоких людей и жестоких деяний, который начинался за пределом ее кругозора. Это был дикарь, еще не прирученный, и ей льстила мысль, что он ей так покорен. Ею руководило желание приручить дикаря — и только. Желание это было бессознательно, и ей не приходило в голову, что ей хочется сделать из него подобие своего отца, который ей казался образцом совершенства. В своем неведении она не могла понять и того, что то космическое чувство, которое он в ней вызывал, есть любовь, та непреодолимая сила, что влечет мужчину и женщину друг к другу через целый мир, заставляет оленей в период течки убивать друг друга и все живое побуждает стремиться к соединению.
Быстрое развитие Мартина чрезвычайно удивляло и занимало ее. Она открывала в его душе такие стороны, о которых не могла и подозревать, и они раскрывались день ото дня, как цветы на благодатной почве. Она читала ему вслух Броунинга и бывала иногда поражена его неожиданными истолкованиями неясных мест. Она не понимала, что его истолкования, основанные на знании жизни и людей, были часто гораздо правильнее, чем ее. Его рассуждения казались ей наивными, хотя иногда ее увлекал смелый полет его мысли, уносивший его в такие надзвездные дали, куда она не могла следовать за ним и только трепетала от столкновения с какою-то непонятной силой. Потом она играла ему, и музыка проникала в глубины его существа, которых ей было не измерить. Он весь раскрывался навстречу звукам музыки, как цветок раскрывается навстречу солнечным лучам; он очень скоро позабыл дробные ритмы и резкие созвучия музыки джазов и научился ценить излюбленный Руфью классический репертуар. Но все же он испытывал какое-то демократическое пристрастие к Вагнеру, и увертюра к «Тангейзеру», особенно после объяснений Руфи, ему нравилась больше всего. Увертюра эта как бы являлась прообразом его жизни. Его прошлое было для него олицетворено в теме Венерина грота, а Руфь он связывал с хором пилигримов; и казалось, вагнеровские мелодии уносили его в призрачное царство духа, где добро и зло ведут извечную борьбу.
Иногда он задавал вопросы, и ей вдруг начинало казаться, что она сама неправильно понимает музыку. Зато, когда она пела, он ни о чем не спрашивал. В пении он слушал только ее самое и сидел неподвижно. И снова ему вспоминались при этом визгливые песенки фабричных девушек и хриплые завывания пьяных мегер в портовых кабачках. Ей нравилось играть и петь ему. В сущности она в первый раз имела дело с живой человеческой душой, и такой податливой и гибкой, что ей доставляло наслаждение формировать ее; Руфи казалось, что она лепит душу Мартина, и она делала это с самыми лучшими намерениями. А кроме всего, ей доставляло удовольствие находиться в его обществе. Он больше не пугал ее. Сначала он действительно вызвал смутный страх в ее потревоженной душе, но теперь этот страх улегся. Она, сама того не подозревая, уже чувствовала какие-то права на него. С другой стороны, он оказывал на нее живительное действие. Она очень много занималась в университете, и ей, очевидно, было полезно иногда оторваться от книжной пыли и вдохнуть свежую струю морского ветра, которым он был пропитан. Сила! Да, ей нужна была сила, и он великодушно делился с него. Быть с ним в одной комнате, встречать его в дверях — уже значило дышать полной грудью. И когда он уходил, она бралась за свои книги с удвоенной энергией.
Руфь прекрасно знала Броунинга, но она никогда не думала, что игра с человеческой душой так опасна. Чем больше она интересовалась Мартином, тем сильнее хотелось ей переделать его жизнь.
— Вот возьмите мистера Бэтлера, — сказала она однажды, когда и с грамматикой, и с арифметикой, и с поэзией было покончено, — ему сначала ни в чем не было удачи. Его отец был банковским кассиром, но, прохворав несколько лет, умер от чахотки в Аризоне, так что мистер Бэтлер — его зовут Чарльз Бэтлер — остался совершенно один. Его отец по происхождению австралиец, и у него нет в Калифорнии родственников. Он поступил в типографию, — он мне несколько раз об этом рассказывал, — и на первых порах зарабатывал три доллара в неделю. А теперь он зарабатывает до тридцати тысяч в год. Как он достиг этого? Он был честен, трудолюбив и бережлив. Он отказывал себе в удовольствиях, которые обычно так любят молодые люди. Он положил себе за правило откладывать сколько-нибудь каждую неделю, ценою любых лишений. Конечно, он стал скоро зарабатывать больше трех долларов, и по мере того как увеличивались его доходы, увеличивались и сбережения. Днем он работал, а после работы ходил в вечернюю школу. Он постоянно думал о будущем. Потом он стал посещать вечерние курсы. Семнадцати лет он уже был наборщиком и получал хорошее жалованье, но он был честолюбив. Он хотел сделать карьеру, а не просто иметь обеспеченный кусок хлеба, и готов был на всякие жертвы ради будущего. Он решил стать адвокатом и поступил в контору моего отца — подумайте! — рассыльным на четыре доллара в неделю. Но он научился быть экономным и даже из этих четырех долларов ухитрялся откладывать.
Руфь остановилась на мгновение, чтобы перевести дыхание и посмотреть, как Мартин воспринимает рассказ. Его лицо оживилось интересом к судьбе мистера Бэтлера, но брови были слегка нахмурены.
— Верно, туговато ему приходилось, — сказал он. — Четыре доллара в неделю! С этого не разгуляешься. Я вот плачу пять долларов в неделю за квартиру и стол и, ей-богу, ничего хорошего не имею. Он, вероятно, жил как собака. Питался, должно быть.
— Он сам себе готовил на керосинке, — прервала о н а его.
— Питался, должно быть, так же скверно, как матросы на рыболовных судах, а это уж значит-хуже нельзя.
— Но подумайте, чего он достиг теперь! — вскричала она с воодушевлением. — Ведь он с лихвой может вознаградить себя за все лишения юности!
Мартин посмотрел на нее сурово.
— А вы знаете, что я вам скажу, — возразил он. — Едва ли вашему мистеру Бэтлеру так уже весело жить теперь. Он так плохо питался все прошлые годы, что желудок у него, надо думать, ни к чорту не годится.
Она отвела глаза, не выдержав его взгляда.
— Пари держу, что у него катар.
— Да, — согласилась она, — но.
— И наверное, — продолжал Мартин, — он теперь сердитый и скучный, как старый филин, и никакой радости нет ему от его тридцати тысяч. И наверное, он не любит смотреть, когда вокруг него веселятся. Так или не так?
Она кивнула утвердительно и хотела объяснить;
— Но ему это и не нужно. Он по натуре угрюм и серьезен. Он всегда был таким.
— Еще бы ему не быть! — воскликнул Мартин. — На три да на четыре доллара в неделю! Молодой парень сам стряпает, чтобы отложить деньги! Днем работает, ночью учится, только и знает, что трудится, и никогда не поразвлечется, никогда не погуляет, даже и не знает, должно быть, как это делается. Хо! Слишком поздно пришли эти его тридцать тысяч.
Услужливое воображение тотчас же нарисовало ему во всех подробностях жизнь этого бережливого юноши и ту узенькую духовную дорожку, которая впоследствии привела его к тридцатитысячному годовому доходу. Все мысли и поступки Чарльза Бэтлера представились ему словно в телескопе.
— Вы знаете, — прибавил он, — мне жаль его, этого мистера Бэтлера. Он тогда был слишком молод и не понимал, что сам у себя украл всю жизнь ради этих тридцати тысяч, от которых ему теперь никакой радости. Сейчас уже он на эти тридцать тысяч не купит того, что мог бы тогда купить за десять центов, — ну, там леденцов каких-нибудь, когда был мальчишкой, или орехов, или билет на галерку!
Подобный подход всегда несколько ошеломлял Руфь. Он не только был совершенно новым для нее и не соответствовал ее взглядам, но она смутно угадывала здесь долю правды, которая грозила опрокинуть и в корне переделать все ее представления о мире. Если бы ей было не двадцать четыре года, а четырнадцать, она, может быть, очень скоро изменила бы свои взгляды под влиянием Мартина. Но ей было двадцать четыре, и вдобавок по натуре она была консервативна, а полученное воспитание ужа приспособило ее к образу жизни и мыслей той среды, в которой она родилась и развивалась. Правда, странные суждения Мартина иногда смущали ее в момент разговора, но она приписывала это оригинальности его личности и судьбы и старалась поскорее забыть их. И все-таки, хотя она и не соглашалась с ним, сила его убеждения, блеск глаз и серьезность лица, когда он говорил, всегда волновали ее и влекли к нему. Ей и в голову не приходило, что этот человек, пришедший из-за пределов ее кругозора, высказывал очень часто мысли, слишком глубокие для нее, и слишком возвышался над привычным для нее уровнем. Границы ее кругозора были для нее единственными правильными границами; но ограниченные умы замечают ограниченность только в других. Таким образом, она считала свой кругозор очень широким и этим объясняла возникавшие между нею и Мартином идейные коллизии и мечтала научить его смотреть на вещи ее глазами и расширить его горизонт до пределов своего горизонта
— Но я еще не докончила своего рассказа, — сказала она. — Он работал, по словам отца, с редкостным рвением и усердием. Мистер Бэтлер всегда отличался необычайной работоспособностью. Он никогда не опаздывал на службу, наоборот, очень часто являлся раньше, чем было нужно. И все-таки он ухитрялся экономить время. Каждый свободный миг он посвящал учению. Он изучал бухгалтерию, научился писать на машинке, брал уроки стенографии и, чтобы платить за них, диктовал по ночам одному судебному репортеру, нуждавшемуся в практике. Он скоро из рассыльного сделался клерком и был в своем роде незаменим. Отец мой вполне оценил его и увидал, что это человек с большим будущим. По совету моего отца, он поступил в юридическую школу, сделался адвокатом и вернулся в контору уже в качестве младшего компаньона моего отца. Это выдающийся человек. Он уже несколько раз отказывался от места в сенате Соединенных Штатов и мог бы стать, если бы захотел, членом верховного суда. Такая жизнь должна всех нас окрылять. Она доказывает, что человек с упорством и с волей может всего добиться в жизни!
— Да, он выдающийся человек, — согласился Мартин совершенно искренно
И все же что-то в этом рассказе плохо вязалось с его понятиями о жизни и о красоте. Он никак не мог найти достаточного обоснования для всех тех лишений и нужд, которые претерпел мистер Бэтлер. Если бы он это делал из-за любви к женщине или из-за влечения к прекрасному — Мартин бы его понял. Юноша, одержимый любовью, мог умереть за поцелуй, но не за тридцать тысяч долларов в год! Было что-то жалкое в карьере мистера Бэтлера, и она не очень вдохновляла его. Тридцать тысяч долларов — это, конечно, не плохо, но катар и неспособность радоваться жизни уничтожали их ценность
Многие из этих соображений Мартин высказал Руфи, чем лишний раз убедил ее, что необходимо заняться его перевоспитанием. Ей была свойственна та характерная узость мысли, которая заставляет людей известного круга думать, что только их раса, религия и политические убеждения хороши и правильны и что все остальные человеческие существа, рассеянные по миру, стоят гораздо ниже их. Это была та же узость мысли, которая заставляла древнего еврея благодарить бога за то, что он не родился женщиной, а теперь заставляет миссионеров путешествовать по всему земному шару, чтобы навязать всем своего бога. И она же внушала Руфи желание взять этого человека, выросшего в совершенно иных условиях жизни, и перекроить его по образцу людей ее круга.