определение веры по апостолу павлу
Символ веры апостола Павла
«Напоминаю вам, братия, Евангелие, которое я благовествовал вам» (1 Кор. 15:1). Этими словами начинается сегодняшнее апостольское чтение. Очевидно, апостол Павел желает кратко, в нескольких фразах, обозначить суть того учения, которое он проповедовал тысячам людей на протяжении всей своей жизни. Он желает напомнить Евангелие своей пастве.
Нам особенно должно быть интересно услышать это, так как мы имеем заповедь от апостола Петра: «Будьте всегда готовы всякому, требующему у вас отчета в вашем уповании, дать ответ с кротостью и благоговением» (1 Пет. 3:15). В любой момент у нас могут спросить: «Ты, кажется, верующий? А во что ты веришь?» А если мы ответим: «Я верую во Христа» или: «Я верую в Евангелие», то у нас вновь могут спросить: «А что такого в твоем Христе или в этом твоем Евангелии, что ты считаешь эту веру такой важной для себя?» И мы должны уметь кратко, в нескольких словах, «дать ответ с кротостью и благоговением» – несколькими фразами очертить глубину и радость евангельского благовестия.
Итак, со вниманием и интересом послушаем, как же апостол Павел объясняет все Евангелие в одном абзаце текста.
А Павел говорит, «что Христос умер за грехи наши, по Писанию, и что Он погребен был, и что воскрес в третий день, по Писанию, и что явился Кифе, потом двенадцати. » (далее следует перечень всех тех, кому Христос являлся). И в конце прибавляет: «А после всех явился и мне» (см. 1 Кор. 15:3–8). Что же, можно спросить, это и все? Разве в этом все Евангелие? Да, братья и сестры, все Евангелие вместилось в эти слова.
Действительно, Павел изложил здесь все. Его проповедь имеет два основания: а) объективное: Христос воскрес; б) субъективное: явился мне. Если одно из этих оснований убрать, все рассыплется. «Если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна» (1 Кор. 15:17). А если не произойдет встречи человека с Богом, то и веры никакой не может быть.
Например, кто творил безбожную революцию 1917 года? Крещеные люди, а некоторые из них даже бывшие семинаристы. Кто из них не слышал благовестия о том, что Христос воскрес? Все слышали. Но по каким-то причинам Христос не «явился» им, они не видели Его глазами души – и знание центрального догмата христианства стало для них бесполезным.
Павел же говорит: Христос явился тому и тому. «а после всех явился и мне». И мы можем сказать вместе с апостолом: все те люди, которым Христос являлся до меня, – это Церковь. Но Он явился и мне – и я в эту Церковь вошел.
Но что значит: явился мне? Неужели для каждого из нас необходимы явления Христа Воскресшего, подобно тому, какое было в жизни Павла – небесный свет, таинственный голос и прочее? Конечно же, нет. Случай Павла особый, так как и Павел был человек особый, избранный сосуд Божий. Нам даже нужно опасаться таких явлений, помня о том, что «сам сатана принимает вид Ангела света» (2 Кор. 11:14). Жития святых полны рассказов о том, как нечистые духи приходили к ним под образом Христа. Даже у великих подвижников не всегда хватало духовной чуткости, чтобы безошибочно определить, какое явление от Господа, а какое нет.
Но какие же явления Христа могут быть в нашей жизни?
Братья и сестры, мы бы не стояли с вами здесь, в храме, если бы Христос уже не явился нам. Вспоминается случай с известным ученым, Блезом Паскалем. Паскаль усердно просил Бога, чтобы Он ему открылся. И однажды услышал в ответ: «Ты не искал бы Меня, если бы уже не нашел».
Если внутренний голос зовет нас на покаяние, значит, Христос посетил нас. Если сердце тянет в храм – Христос зовет нас. Если на молитве сердце встрепенулось, ожило, а совесть заболела, значит, Христос говорит с нами. Если ради Христа я готов серьезно менять свою жизнь, значит, я видел Его. «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» (Мф. 5:8), – говорит Евангелие, показывая нам то, что органом зрения Бога является не глаз, но человеческое сердце.
Хотя, нужно сказать, в необходимых случаях Христос является лично и в наше время так же, как и явился некогда Павлу. Например, несколько лет назад в один из киевских храмов пришел перс, парень из Ирана. Он утверждал, что ему явился Христос, и, более ничего не рассказывая, просил крещения. Его крестили, и он впоследствии уехал к себе на родину, будучи уже христианином.
Но мы с вами не персы, а русские православные люди, и нам нужно сердцем знать Христа и не доходить до такого ожесточенного состояния, когда необходимы явления из другого мира. «Знамение не для верующих, а для неверующих» (1 Кор. 14:22), – писал апостол Павел. «Блаженны невидевшие и уверовавшие» (Ин. 20:29), – говорит Евангелие. Будем же верующими, а не неверующими.
Итак, сегодняшний апостол дарит нам, если хотите, символ веры апостола Павла: «Христос умер за грехи наши, был погребен и воскрес, явился множеству людей, а после всех и мне». Точно то же самое может повторить за апостолом всякий христианин.
«И мы видели Его», – можем прибавить мы, – «видели Его очами сердца». Вот что можно ответить всем, спрашивающим у нас отчета о нашем уповании. Такой ответ будет краткий, такой ответ будет библейский, и такой ответ будет правильный. Аминь!
Вера: верность невидимому
Приблизительное время чтения: 4 мин.
Знаменитое определение веры, данное апостолом Павлом в «Послании к евреям», гласит: «Вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (Евр 11,1). На древнегреческом языке оно звучит так: Ἔστι δὲ πίστις ἐλπιζομένων ὑπόστασις, πραγμάτων ἔλεγχος οὐ βλεπομένων.
Однако интересно, что возможен и иной перевод этой фразы. Ведь употребляемые в ней древнегреческие слова непростые, в них упаковано множество смыслов. Например, ἡ ὑπόστασις (hypostasis) можно переводить не только как «осуществление», но и как «основу», «личность», «действительность», и т. д. Кстати, от ὑπόστασις образовано русское слово ипостась. И, поскольку одно из значений этого древнегреческого слова — «основание», «фундамент», то первую часть «формулы веры» вполне правильно можно перевести как «вера есть основание того, на что надеются». Вторую же часть определения веры, данного апостолом, поскольку слово ὁ ἔλεγχος (elenhos) значит «доказательство», «довод», можно переводить так: «доказательство вещей невидимых». Тогда полностью эта фраза по-русски может звучать и таким образом: «Вера есть основание того, на что надеются, и доказательство вещей невидимых». То есть, вера дает возможность надеяться, и обнаруживает вещи, которые нельзя увидеть обычным способом.
Действительно, настоящая вера вырастает не из того, что человек рациональным путем убеждается в истинности какого-то отвлеченного, умозрительного положения. Если бы дело обстояло таким образом, то люди просто договорились бы между собой, во что стоит верить каждому, и весь трагизм человеческой истории давно бы уже сошёл на нет. Но верить можно лишь в то, чего нельзя увидеть обычными или «научными» глазами, как и надеяться можно лишь на то, что пока еще не осуществилось.
Поэтому вера может показаться парадоксом и даже абсурдом человеку, полагающемуся лишь на рассудок и разум. Как это можно: страдать, но находить в страдании радость? Наблюдать торжествующее зло, но верить в добро? Быть окруженным врагами, и прощать их? Считать иго — благом, а бремя — легким? В тот момент, когда ты страдаешь, увидеть в страдании благо, нельзя — утверждал христианский датский философ Кьеркегор. Возможно, человек это увидит и поймет потом, но в самый момент страдания видеть это нельзя, в это можно только верить. Для этого, говорит Кьеркегор, нужна иная мысль, «мысль веры». И человек чувствует где-то в глубине себя, что все же «для него в порядке вещей — быть верующим».
Таким образом, вера имеет основание не в объективных и рациональных аргументах, а в личности человека. Как говорил протоиерей Александр Шмеман, «вера по самой природе и сущности своей есть нечто глубоко личное, и только в личности и в личном опыте она живет по-настоящему. Если вглядеться и вдуматься в то, как совершается передача веры от одного человека к другому, то очевидно становится, что по-настоящему убеждает, вдохновляет и обращает именно личный опыт. В христианстве же это особенно важно, потому что христианская вера на глубине своей есть некая личная встреча со Христом, принятие, в конце концов, не того или иного учения или догмата о Христе, а самого Христа».
Это личностное содержание отчетливо слышится в древнегреческом слове, обозначающем веру — ἡ πίστις. Дело в том, что оно в древнегреческом языке значило одновременно еще и доверие, и верность. То есть, феномены предельно личные. Ведь доверять и быть верным можно лишь кому-то.
Настоящая вера невозможна без доверия Богу, без уверенности в том, что Ему лучше знать, что должно быть, без возложения всякой надежды в конечном счете лишь на Него.
Также вера невозможна без верности тому, в Кого верят. Недаром христиане называются воинами Христовыми призванными соблюдать буквально — воинскую верность Богу. Легко быть верным и послушным тому, что не требует никаких усилий, что легко и приятно, что очевидно, наглядно и всегда под рукой. Но какова цена такому легкому послушанию и такой необременительной верности, которые исчезают без следа при первом же серьезном испытании? Настоящая верность и настоящая вера выявляются лишь трудностями и лишениями. Только так можно обнаружить их подлинность — через верность «вещам невидимым». Которые для верующего человека дороже любой «очевидности».
Вера и знание
Понятие о вере по апостолу Павлу
Что такое вера? Самое лучшее определение по точности выраженной мысли и содержательности находится в Священном Писании, у апостола Павла. В послании к Евреям он говорит: «Вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» ( Евр.11:1 ). В катехизисе митрополита Филарета этот текст формулируется так: «вера есть уверенность в невидимом, как бы в видимом, – в желаемом и ожидаемом, как бы в настоящем».
В этом определении содержатся следующие мысли: По характеру своему вера есть уверенность; а мы уверены в том, что хорошо нам известно, в чём мы убеждены, что есть наше знание. Следовательно, вера для всякого верующего имеет значение не предположения, не догадки, а знания, знания истинного, подлинного. Простирается она на предметы: а) невидимые по самому существу своему и б) в настоящее время ещё не существующие, а только ожидаемые, желаемые, следовательно, на такие, которых нет пред нашими глазами и которым только ещё надлежит быть. Как таковая, вера есть необходимейшая потребность человеческого ведения. Если никто не может всё видеть и жить в области только известного, то никто не может обойтись и без веры. Но основанием для неё служит не внешний опыт, не исследование, а некая духовная деятельность, утверждающая возможность в качестве действительности.
Такое понятие о вере издавна возбуждало против веры всякие возражения, а против её утверждений – сомнения и критику. Вере противополагается знание. И на почве философского мышления всё учение о вере (особенно религиозной) обыкновенно сводилось и доселе сводится к вопросу о взаимном отношении веры и знания. В то время, как позитивисты и их сторонники определяют веру или как низшую ступень знания, или даже как прямое отрицание его, многие богословы, сводя все рассуждения о вере к возможному оправданию веры перед знанием, веру трактуют или как особую форму познания, или как необходимое дополнение его.
Психологическая и логическая природы веры
Ввиду такой противоположной двойственности в отношениях к вере, естественно, возникает потребность в уяснении надлежащего между ними взаимоотношения. А для этого прежде всего представляется необходимым уяснить логическую и психологическую природу веры.
Ум человеческий в познании вещей и явлений мира постоянно стремится к гармоничности и цельности; никакой пустоты он не терпит. Поэтому, когда человек встречается с явлениями, ему неизвестными, то у него возникает чувство неудовлетворённости. Это требовательно побуждает человека неизвестный ему факт поставить в надлежащее соотношение с данным уже из прежней жизни умственным содержанием, т.е. объяснить его, познать. Так и из такого побуждения неудовлетворённости возникает у человека познание. Также и из этого закона жизни духа возникает у него и вера. Разница только в том, что в знании неизвестное человек объясняет из известной ему объективной действительности, а в вере он это объяснение берёт из непосредственно известных ему фактов субъективной действительности.
Эта вторая действительность для него не менее, а гораздо более непреложный факт, безусловная достоверность, чем даже мир внешних явлений. Каждый из людей скорее усомнится в том, что сахар бел, чем в том, что испытываемое им состояние боли есть именно боль, а не радость или восторг. И человек, если не может получить познания из объективной действительности, то с законным правом творит для себя вероятное объяснение её из субъективной области личных и общечеловеческих переживаний и это вероятное утверждает в качестве реального; отсюда вера является для него не предположением возможной реальности данного объяснения, а решительным утверждением этой реальности.
И логика как в знании, так и в вере действует одна и та же, и по одним и тем же законам. Стремясь объяснить себе непонятные явления мира, человек строит для себя разные, более или менее вероятные, предположения относительно их определяющих условий. Если при этих построениях окажется, что какое-нибудь вероятное объяснение удовлетворяет его, он принимает это объяснение, как объяснение верное, истинное, реальное. Если же придуманное объяснение не удовлетворяет его, он за ним не признаёт объективно реальной состоятельности и продолжает искать другого объяснения, которое вполне удовлетворяло бы его, и не может успокоиться, пока не найдет другого объяснения, с его точки зрения истинного; при этом мысль его развивает свои положения по законам своей деятельности. В виду того что это объяснение вполне определяется формально верным построением целого ряда умозаключений и вполне гармонирует со всеми наличными обстоятельствами данного факта, то оно принимается, как самое достоверное. И данное такой мысли принимается, как предмет веры.
Примеры и выводы из них
Для большей наглядности и убедительности в правильности вышеизложенного возьмём такие примеры. Древний человек слышит гром. Что это такое? Явление для него совершенно непонятное; но и без уяснения его себе он не может его оставить.
Начинается естественное объяснение; гром ему напоминает то, что как будто кто-то катается по небу.
Но кто бы это мог? Тут ему вспоминается библейский рассказ о взятии пророка Илии живым на небо на какой-то огненной колеснице. Вот и делается, с соблюдением всех законов человеческого мышления, заключение, что гром происходит от того, что по небу катается на колеснице Илия пророк.
Другой пример. Учёный химик, производя опыт, видит, что материя разделяется на всевозможные части в желательных ему направлениях. Что это значит?
Обстоятельство это не может быть оставлено им без объяснений: от того или другого разъяснения его зависят все его дальнейшие опыты и, следовательно, научные открытия. Вот он и начинает рассуждать, и мысль его, работая вполне логично, приходит к неизбежности заключить, что вся материя состоит из бесконечно малых частиц – атомов.
Как в первом, так и во втором случае к обсуждению фактов человек вынуждается внутреннею, духовною потребностью – уяснить ему неизвестное, своею непонятностью его мучающее. Он и мыслит, мыслит, ни в чём не погрешая против логики – отбрасывая всё противоречивое и сомнительное и беря только достоверно ему известное. Но так как в известной ему объективной действительности нет ничего, что бы человеку – как невежественному в первом примере, так и учёному во втором, – объясняло факт, он по необходимости творит себе объяснение, реализуя возможность, но принимая её не как лишь предположение, а как решительное утверждение этой реальности. Для невежественного человека объяснение, что гром происходит от езды пророка Илии по небу на колеснице, не меньшая и не менее достоверная истина, чем как и для учёного факт атомистического строения вещества.
Значит, вера у всех людей является всегда, как такое же знание, какое он имеет от предметов, ему известных и им опытно исследованных. Ценность веры и знания в глазах человечества всегда одинакова. Поэтому как первая, так и вторая, держатся только до тех пор, пока человек убеждён в истинности их и не открыл в себе и в окружающем его мире им противных положений и фактов.
Как только явилось последнее, человек одинаково оставляет как веру, так и знание, отыскивая себе иное содержание и объяснение как для веры, так и для знания. Человек стремится к истине, и вера и знание служат ему лишь на пути к достижению первой, поскольку они ведут его к ней и удовлетворяют его своим соответствием всему, что человек содержит уже, как истину и правду.
Эта небольшая экскурсия в область психологии веры приводит нас к следующим результатам: Вера не есть свойство только невежества и необразованности, как знание, наоборот, признак людей науки; то и другое одинаково есть потребность и свойство всех людей, от самых невежественных до самых ученых. Существуют они не рядом, как две разные формы познания: одна – вера, как низшая, другая – знание, как высшая. Они относятся к разным лишь предметам и фактам: вера к области фактов, из видимой действительности необъяснимых, а знание – из последней – объясняемых. Но как вера, так и знание, всегда являются для человека как непреложная, по крайней мере на известное время, истина, как твёрдая уверенность, как ценности несомненные и высокие.
Вера в обыденной жизни
От теории теперь обратимся к фактам и посмотрим, в каком соотношении в жизни и науке находятся вера и знание.
Если бы мы взяли на себя труд поприсмотреться к обыденным нашим фактам, то мы поразились бы, какое значение во всех их имеет вера.
Только веря в прочность построенного архитектором дома, он живёт в нём. Только веря, что земля под ногами не провалится, человек ходит по ней.
Только веря в завтрашний день, он работает сегодня. Только веря в лучшее будущее, в прогресс, он живет осмысленно и сознательно. И если бы хоть на минуту человек усомнился в чём-либо из перечисленного, он стал бы самым несчастнейшим существом. Недаром мы за таковых почитаем людей подозрительных, мнительных, не верящих другим людям.
Мизантропия – вот конечная судьба для таковых.
Не меньшее значение вера имеет и в обыденном нашем знании. Девять десятых из того, что мы знаем, мы воспринимаем на веру – по доверию сначала к нашим родителям, потом воспитателям, наконец – учебникам и вообще книгам. Только по доверию к путешественникам и исследователям мы знаем географию и этнографию. Только по доверию к письменным документам и археологическим данным, т.е. опять-таки к людям, мы изучаем и историю вообще.
И кто решится утверждать, что всё сообщаемое ими безусловная истина, которую мы и сами можем проверить?! Если и можно нам проверить многое, то какая незначительная из нас часть в состоянии это сделать и действительно делает?! А в изменяемости сообщений разных географов, историков, да и вообще представителей всяких отраслей знания, мы убеждаемся чуть не каждый день, читая новые сообщения о старом, вводя постоянные поправки к нему и даже совершенно оставляя его ради нового. И в этом мы обычно полагаем прогресс знания. Значит, каждое наше знание истинно только на время, пока его не заменит новое, опять-таки нами воспринимаемое преимущественно на веру – по доверию или к людям или выставляемым ими основаниям.
Вера в науке и в самом процессе знания
Напрасно, ибо неосновательно, и о науках, хотя бы самых точных, думают, что всё в них зиждется на точном и достоверном знании, опытно доказуемом и чувствами воспринимаемом. Не говоря о массе разных теорий, предположений, гипотез, в каждой науке обильно рассыпанных, все так называемые «высшие и последние основания» точных наук, а равно устанавливаемые ими «законы», как заметил в одном из своих последних сочинений известный, недавно скончавшийся философ Гартман, «в высшей степени гипотетичны» (т.е. предположительны, лишь вероятны). Вот несколько этому общеизвестных примеров.
Самой точной наукой почитается математика. Но математическое познание, как всецело основанное на идеях чистого пространства (геометрия) и времени (арифметика), не может выходить из опыта и наблюдения над данными опыта и на них только основываться; оно есть чисто рациональное познание.
Химия основывается на вере в самопротиворечивую гипотезу об атоме: атом, как частица материи, с одной стороны, должен иметь в себе все свойства материи, а с другой, для объяснения происхождения химических соединений тел, признается неделимым. И хотя никто и ничто не может доказать, что материя состоит из отдельных бесконечно малых атомов, но наука верит этой гипотезе об этом, потому что только с принятием этой гипотезы все химические и физические явления могут быть объяснены и многое непонятное может быть объединено.
Далее, что такое материя сама по себе? Что такое сила, какое ее отношение к материи? От чего происходит разнообразие сил? Решение всех этих вопросов лежит за пределами эмпирического познания, так как опыт показывает нам обнаружение той или иной силы, но не даёт понятия о силе, как таковой. Без веры не обойтись и здесь.
Наконец, самое наше знание, по данным гносеологии в очень значительной степени зиждется на вере. Делая то или иное заключение, мы делаем его, веря, что наш разум нас не обманул, что он работал на основании достаточных данных, что процесс самой его работы отвечает законам логики и действительности, что ничего неверного не вошло в его работу. И говоря о верности его заключений, забываем, что они всегда субъективны, почему двое об одном и том же предмете судят иначе; откуда постоянные и неумолкаемые споры между самыми, по-видимому, солидарными людьми. Да и что мы знаем о каждом предмете? Нам кажется, что мы знаем самый предмет, каков он есть; тогда как на самом деле мы знаем, сознаём лишь только различные ощущения, восприятия наши, от предмета нами полученные. Я говорю, что вижу стол; тогда как на самом деле я вижу нечто чёрное; осязание добавляет, что это чёрное имеет известную твёрдость и плотность; измерение говорит о величине его и так далее. И эту-то сумму ощущений я сознаю как определённый предмет – стол, к нему относя все эти свои ощущения и веря, что к нему они и должны быть относимы. И только наша привычка доверять, что делая так, мы поступаем правильно, даёт нам то, что, мы называем знанием предмета.
Отзывы об этом людей не религии
Такова природа и самого знания, хотя бы и совершенно научного. И она так очевидна для всякого желающего хотя немного разобраться в ней, что люди, считающие себя поклонниками положительной жизни, служители марксизма, принуждаются признать ее. «Наука, – говорит уже известный нам Луначарский, – никогда не даёт уверенности, всегда одну вероятность, хотя часто практически равную уверенности». Немного выше он пишет: «В сущности, наука вообще не имеет в себе гарантий безусловности своих законов. Милль прав в этом отношении. Говоря: земля и через 10 и через 100 лет будет вращаться вокруг своей оси, – мы выражаем лишь величайшую степень вероятности. »
А учёный астроном Фламмарион смотрит вперёд и уверяет, что «этот земной человек, бесконечно малый на бесконечно малом, ничего не видит, не слышит и не знает. Жалкий организм его одарён всего пятью чувствами, из которых четыре не играют почти никакой роли для познания, так как свидетельствуют лишь о явлениях, крайне близких. Только зрение позволяет ему иметь некоторое представление о вселенной. Но что за скудное представление? Оптический нерв приспособлен к восприятию вибрации между 400 и 765 триллионами в секунду. Ниже и выше этой границы ничего не существует для человека. У него нет нерва электрического, нет нерва магнетического, нет нерва ориентирующего, у него нет ни одного чувства, могущего поставить его в непосредственную связь с реальностью. И этот-то ничтожный атом воображает, что может судить бесконечность!».
Вера и разум; 1903; N 19; Философский отдел.
Учение св. апостола Павла о законе дел и законе веры
Содержание
Введение
Что разумеет апостол Павел под выражениями: νομος τῶν ἔργων и νὀμος πἰστεως?
Стоящий при слове νόμος родительный падеж имени существительного указывает или на субъект (чей закон?), как напр.: ὁ νόμος τοῦ Χριστοῦ ( Гал. 6:2 ) – закон Христа, ὁ νόμος τοῦ νοος ( Рим. 7:23 ) – закон ума, ὁ νόμος τοῦ πνεὐματος ( Рим. 8:2 ) – закон духа; или на объект (закон о чем?) как напр. νόμος διχαιοςὐνης ( Рим. 9:31 ) – закон, требующий или учащий праведности. Находящиеся при νόμος родительные падежи τῶν ἔργων и πἰστεως конечно могут быть лишь genitivi objecti, но никак не subjecti, и самые выражения: νόμος τῶν ἐργων и νόμος πἰστεως, должны обозначать: первое – закон требующий или учащий делам, второе – закон, требующий веры или учащий вере. Такой смысл обоих выражений с очевидностью подтверждается и контекстом того единственного места, где встречаются они. «Где же то, чем бы хвалиться! уничтожено. Каким законом? Законом дел? Нет, но законом веры. Ибо мы признаем, что человек оправдывается верою, независимо от дел закона» ( Рим. 3:27–28 ). Если уничтожение похвалы законом веры, а не законом дел, выражается в оправдании верою, а не делами закона, то ясно, что первый закон требует от человека не дел закона, но веры, а второй, напротив, не веры, но дел закона.
Каким же исторически данным законам усвояет апостол выражения νόμος τῶν ἔργων и νόμος πἰστεως?
В виду всего сказанного мы будем разуметь под словом νόμος или ὁ νόμος так же, как и под выражением νόμος τῶν ἔργων, закон Моисеев.
Сопоставляя закон Моисеев и евангелие, Апостол смотрит на них с тачки зрения оправдания, как на два средства или пути спасения. Закон оправдывает по делам, евангелие по вере. Оба эти средства оправдания стоят друг к другу в противоположном отношении и потому исключают друг друга. Если законом или делами закона – оправдание, то Христос напрасно умер ( Гал. 2:21 ), то тщетна вера, бездейственно обетование ( Флп. 4:14 ) о Спасителе. Если же человек оправдывается возвещаемою в евангелии благодатию Божией чрез веру, то он оправдывается в таком случае независимо от закона ( χωρὶς νόμου – 3:21), без дел закон ( χωρὶς ἔργων νόμου – 28). В деле оправдания необходимо, поэтому, избрать одно из двух: или закон или евангелие, или дела закона или веру.
Указанное противоположение закона – евангелию, а дел закона – вере, составляет центральный и основной, а вместе с темь самый трудный и самый неудобопонятный пункт всего учения апостола Павла.
Можно ли находить столь резкую противоположность между законом и евангелием? Не составляет ли то и другое две нераздельные стороны единого божественного откровения? Не необходимы ли дела закона и для верующего? Неужели Божественная мудрость предложила людям два взаимоисключающих друг друга средства спасения?
Все эти вопросы разрешатся сами собой, и самое учение Апостола выяснится, как скоро мы обратим внимание на исторические поводы к написанию посланий Апостола Павла.
Как видно из этих посланий и из Деяний Апостольских ( Деян. 15:1,24; 21:20 ; Гал. 1:5; 3:2,5; 4:9–10; 5:2.4 ; Евр. 6:12; 10:23,35 ; Рим. 3:8,31 и др.) некоторые христиане из иудеев, признавая мессианское достоинство Иисуса Христа, в то же время не переставали считать исполнение закона Моисеева необходимым условием, оправдания. При этом, смотря по месту жительства, они понимали необходимость закона для спасения в разных смыслах.
Христиане из иудеев преимущественно палестинских, живущих вблизи Иерусалима, центрального места иудейского богослужения, всем сердцем были привязаны к нему и чрезвычайно дорожили этою привязанностью. Величественный храм, который унаследовал славу от храма Соломонова. Богом установленный институт первосвященника, священников и жертв, столько веков очищавших народ и возвращавших милость Божию раскаявшемуся народу, все это составляло для Палестинских иудеев их гордость и славу, их недосягаемое и беспримерное преимущество пред всеми народами. Понятно, что, и признав в лице Иисуса Христа – Мессию, они не могли сразу порвать связь свою с дорогим для них ветхозаветным богослужением, и веря в искупительное значение смерти Господа и очищающее действие крещения (ср. Евр. 6:1–6 ), продолжали видеть источник прощения грехов и в жертвах. «Видишь, брат, говорили апостолу Павлу апостол Иаков и иерусалимские пресвитеры, сколько тысяч уверовавших Иудеев, и все они ревнители закона. А о тебе наслышались они, что ты всех иудеев, живущих между язычниками, учишь отступлению от Моисея, говоря, чтобы они не обрезывали детей своих, и не поступали по обычаям. Итак, что же? Верно соберется народ; ибо услышат, что ты пришел. Сделай же, что мы скажем тебе: есть у нас четыре человека, имеющее на себе обет. Взяв их, очистись с ними, и возьми на себя издержки на жертву за них, чтобы остригли тебе голову, и узнают все, что слышанное ими о тебе несправедливо, но что и сам ты продолжаешь соблюдать закон» ( Деян. 21:20–24 ).
Такого взгляда на закон держались иудействующие христиане, жившие среди римских, галатийских и коринфских христиан, как видно из адресованных им посланий, не затрагивавших вопроса о значении закона для получения прощения грехов.
Оба указанные взгляда иудействующих христиан и послужили поводом для апостола Павла к раскрытию учения об отношении закона и евангелия в посланиях к Евреям, Римлянам, Галатам и Коринфянам. Но соответственно двоякому направлению иудействующего образа мыслей христиан из иудеев палестинских и иудеев рассеяния, перечисленные послания резко различаются по своему взгляду на закон и его отношение к евангелию.
Так как оно написано к палестинским и иерусалимским иудействующим христианам, рядом с искупительною смертью Христа в качестве очищающего средства признававшим институт жертв, то на первый план в нем выступает вопрос: что служит источником объективного оправдания, т. е. уничтожения вины, Христос или жертвы? Отвечая на этот вопрос, Апостол мог бы по-видимому стать на ту самую точку зрения, на какой стоял он в посланиях к Римлянам, Галатам и Коринфянам, и рассматривать институт жертв, как принцип самооправдания, каким он был для иудействующих. Но это не отвечало бы целям Апостола. Он мог бы доказать в этом случае только то, что на жертвы надобно смотреть не иначе, как на обнаружения прощающей любви Божией, независимо от заслуг человека, тогда как цель Апостола была – доказать, что с пришествием Христа жертвы теряют свое прежнее значение. Поэтому, он противопоставляет жертвы ветхозаветные единой и вечной жертве – Христу не в том смысле, что первые служат средствами самооправдания, а вторая – средством оправдания благодатью Божией, а в том, что те являются образом, типом, пророчеством, обетованием искупительной смерти Христа и, потому, или совсем не имели очищающего значения, или, если имели, то не сами по себе, а по своему типическому отношению к этой смерти. Поэтому, ветхий завет, как время жертв, представляется в послании к Евреям периодом прообразов и обетований, а Новый Завет – периодом их осуществления. Границею между ними служит явление в мир Христа.
Таким образом мы видим, что учением о законе дел и законе веры, изложенным в посланиях к Римлянам, Галатам и Коринфянам, устанавливается противоположность принципиальная; учением же послания к Евреям о ветхом и новом заветах – противоположность хронологическая, Там христианское противопоставляется нехристианскому и даже антихристианскому (принцип оправдания благодатью – принципу самооправдания), здесь христианское – дохристианскому (прообраз или тень – прототипу или самому образу вещей ср. Рим. 10:1 ). Эти противоположности не совпадают друг с другом. Нельзя сказать, что закон дел есть принцип ветхого завета, а закон верш принцип нового завета. В ветхом завете рядом с принципом самооправдания действовал и принцип оправдания благодатью, рядом с законом существовало обетование, которое по существу своему было предблаговестием или проевангелием (ср. Гал.3:8 : ἡ γραφὴ – προευηγγελίσατο τφ Ἁβραἁμ) рядом с делами закона – благодать (–18: τφ Ἁβραἁμ δἰ ἐπαγγελίας κεχάρισται ὁ Θεός) и вера (3:6,7; Рим. 4:16–24 ), рядом с законом дел – закон веры или завет о Христе (Гал. З:17), Таким образом, закон веры, или евангелие (проевангелие), имел место еще в ветхом завете, и вся история домостроительство спасения включает в себя три момента: закон дел, закон веры в ветхом завете (проевангелие) и закон веры в новом завете (евангелие).
На принципиальная противоположность закона дел и закона веры, исключающая их совместное существование в качестве самостоятельных принципов оправдания, вынуждает признать за одним из этих законов служебное, вспомогательное значение, значение руководителя к другому закону. А так как закон веры явился ранее закона дел (Гал. З:17), и евангелие древнее закона, то последний и имеет своею целью чрез пробуждение в человеке сознания невозможности самооправдания привести его к признанию нужды в оправдании благодатью Божией и подчинить, таким образом, закону веры. «Закон был для нас детоводителем ко Христу, дабы нам оправдаться верою» (Гал. З:24). Таким образом, если иметь в виду букву закона и смотреть на него с объективной точки зрения, как на средство оправдания, он является принципом самооправдания и несовместим с евангелием. Если, напротив, углубиться в дух его и рассматривать ого с субъективной точки зрения, со стороны его действия на человека, то он является орудием принципа оправдания благодатью Божией, моментом закона веры. Если обетование есть объективное основание веры, то закон составляет ее субъективное основание, субъективный исходный пункт. Закон порождает в человеке жажду благодати, обетование –обещает ее. Ввиду такой тесной связи между законом дел и законом веры в период обетований, необходимо рассматривать их, как две стороны одного и того же принципа. Это дает нам основание разделить наше сочинение не на три части, соответственно выше указанным моментам домостроительства, а на две: в первую должны войти закон дел и закон веры в период обетований или проевангелие; а во вторую – закон веры в новом завете или евангелие.
Наметивши главные части сочинения, мы переходим к изложению и раскрытию самого учения Святого Павла.
Отсюда в Талмуде говорится: «этому мы научаемся из закона; а этому – из слов писателей»; «слова закона не имеют нужды в доказательстве; слова же писателей нуждаются в нем». В частности под именем закона здесь приводятся извлечения из псалмов и пророков, как и у Ап. Павла. См. I. Lightfooti Horae hebraicas et talmudicae in Acta Apostolorum et cet. 1679. pag. 243.
Cremer, Wörterbuch d. Neutest. Gräcität 4 Ausg. S. 364.