преображение девушки с ожогами на лице
История Ани Болдыревой, которая лишилась лица из-за пожара, но надеется на лучшую жизнь
Аня Болдырева обгорела на пожаре, когда была совсем крохой. Ее жизнь была наполнена унижениями, насмешками и жестокостью из-за изуродованного лица. Тем не менее, она нашла в себе силы перешагнуть все и простить обидчиков. Сейчас женщина живет с семьей в деревне Журавка Воронежской области и мечтает о пластической операции.
Ане было всего 7 месяцев, когда их дом охватило пламя. Мать пила, поэтому никто не вытащил ребенка из огня и не попытался спасти. Затем девочка кочевала из приюта в приют, пока ее не забрали дедушка и бабушка.
Сейчас россиянке 30 лет. Женщина вспоминает, что дедушка и бабушка хорошо о ней заботились, но семья жила очень бедно. Бабушка ездила с внучкой по разным городам, показывая ее обгоревшее лицо и собирая таким образом деньги на пропитание.
Аня настолько страдала от своего уродства, что однажды хотела покончить жизнь самоубийством после едких насмешек одноклассников. Дети обзывали ее «монстром», «Франкенштейном» и «безликой».
Девочка мучилась от оскорблений и даже бросила из-за этого школу, закончив всего два класса. Она училась в приютах, и об этом времени у Ани остались хорошие воспоминания. В одном из детских домов директор сидела возле ее кровати по ночам, когда воспитанница заболела ветрянкой.
Однажды Аня увидела девочку с обгоревшим лицом, как у нее. Оказалось, что новую знакомую когда-то ударило током. После этой встречи Аня поняла, что она не одинока со своей проблемой.
Сегодня у женщины есть муж Алексей и 11-летняя дочь Даша. С появлением ребенка Аня научилась любить себя. Они живут очень бедно, но в мире и любви.
В феврале этого года их дом загорелся из-за проблем с электропроводкой. Семья потеряла большую часть имущества. К счастью, никто из них не пострадал.
После пережитых травм Аня Болдырева мечтает о пластической операции. В Москве согласились сделать пластику бесплатно, но нужны деньги на реабилитацию.
Аня не смогла получить высшего образования и устроиться на работу из-за внешности. Семья мечтает переехать из деревни в большой город, чтобы изменить свою жизнь к лучшему.
ПОМОЩЬ ГЕРОИНЕ
Если вы хотите как-то помочь Анне, то связаться с ней можно по почте: annaboldyreva07981@gmail.com
Если вы хотите финансово помочь семье, то можно перевести деньги на карту:
4276 1300 2986 1097 (карта мужа Анны — Алексея Ш)
Тем временем, ирландка с обезображенным лицом обрела свое женское счастье. Жительница Белфаста постоянно страдала от обид и жестоких насмешек после того, как редкая инфекция разрушила в детстве часть ее лица.
А вы знали, что у нас есть Instagram и Telegram?
Подписывайтесь, если вы ценитель красивых фото и интересных историй!
«Мне казалось, я одна такая» Россиянка лишилась лица из-за пожара. Она провела жизнь в нищете и ненависти, но не сдалась
А не Болдыревой 30 лет. Она выросла в сельской местности и сейчас живет в поселке Журавка Воронежской области, неподалеку от границы с Украиной. До Воронежа — 300 километров, до Луганской области — рукой подать. В детстве она сильно обгорела — практически лишилась лица. Из-за этого всю жизнь ее преследовали оскорбления, травля и жестокость, но она нашла в себе силы жить, прощать обидчиков и искать любовь. Когда у Ани появилась надежда на то, что ее мечты вот-вот начнут сбываться, произошла новая трагедия — в феврале 2021 года дотла сгорел ее дом. Теперь она и ее семья ищут помощи. И не только на врачей и операцию, но и на простой минимум вещей — пожар уничтожил все, что у них было. Фотограф Павел Волков встретился с ней и выслушал ее историю.
Местные говорят, что во время конфликта в Донбассе в Журавке были слышны отголоски залпов. В остальном жизнь в этом селе идет примерно так же, как и во многих других: три улицы, почтовое отделение и железнодорожная станция, откуда дважды в день отходит электричка до районного центра.
Небольшой домик за покосившимся забором, две комнатки с низкими потолками, печка, в которой слегка потрескивают дрова. В тесной кухне Даша, дочка Ани, делает уроки. Вода — из колодца, туалет — на улице. Вроде бы все как у всех, но жизнь Ани сложилась совсем не так, как у других жителей глубокой провинции.
Когда Ане было семь месяцев, она чуть не погибла. В доме случился пожар, и у ребенка обгорело практически все лицо. Как загорелся дом, почему никто не вынес из огня детскую кроватку, выяснить тогда так и не смогли. Из скупого рассказа Ани понимаешь, что мать ее злоупотребляла алкоголем.
События раннего детства у Ани практически стерлись из памяти. «Помню себя с момента, как оказалась в интернате, — говорит она. — Лет семь или восемь мне было. Меня тогда забрали от мамы. Она сильно пила. Часто у нас не было никакой еды».
Жизнь в казенном доме тоже не была безоблачной. Аня сдержанно и неохотно отвечает на вопросы — воспоминания ранят ее. «Что тут рассказывать? Обзывали, дразнили. Дети все старались держаться подальше. Некоторые со мной играли, пытались дружить, а другие. Были и те, кто просто брезговали, ужасно относились».
Аня оживляется, когда вспоминает о тех немногих работниках детдома, которых успела полюбить. «Когда я там болела ветрянкой, директор со мной даже ночевала, потому что я очень боялась. Там были специальные изоляторы, и вот директор с нами оставалась до самого утра. Ее звали Любовь Ильинична, до сих пор помню. Даже когда я уже подросла и не жила в детском доме, директор, если встречала меня на улице, всегда подробно расспрашивала: как я, все ли хорошо, не обижает ли кто. Воспитательница и нянечка тоже были хорошими. Но Любовь Ильинична — особенно».
Директор всегда заступалась за Аню, а когда та сильно заболела (Ане диагностировали воспаление почек), выделила интернатовский автобус, чтобы доставить девочку в больницу. Потом ее там навещала.
Но насмешек в жизни Ани было куда больше. Она отучилась всего два класса и бросила школу, по ее словам, как раз из-за травли. Самые приличные прозвища, которые ей давали в школе, — Монстр, Франкенштейн, Девочка без лица. Аня говорит, что сейчас, уже став взрослой, не держит зла на обидчиков.
«Я все понимаю. Детки разными бывают: даже сейчас на улице некоторые показывают на меня пальцем, — рассказывает она. — Я с бывшими одноклассниками как-то особо и не общаюсь. В интернате у меня была одна-единственная подруга. Но что с ней сегодня — не знаю. После того как меня забрала бабушка, мы с ней никогда и не виделись. Телефонов не было тогда».
С подругой, которую вроде бы звали Карина, Аню объединяла общая проблема: она тоже была из неблагополучной семьи.
«Я ведь, когда маленькой была, сначала не понимала, что у меня не так с лицом. Поэтому была со всеми открытой, разговорчивой. Мы с ней сошлись характерами: у нее в семье тоже все было мрачно, поэтому появлялись общие темы. Например, у нее тоже родители пили. Мы одинаково любили спорт, физкультуру, математику. Мы в группе были немного старше остальных. Когда в интернат привезли двух мальчиков, братишек, нам с Кариной поручили их опекать. Этим ребятам было всего по году-два. Мы с подругой их нянчили — кормили, переодевали, мыли, спать укладывали. Я, может, поэтому и сейчас очень люблю малышей».
Из интерната Аню забрали бабушка с дедушкой, они ее и вырастили. О годах, проведенных с ними, Аня вспоминает довольно тепло: «С бабушкой я много городов повидала: в Москве, Краснодаре, Сочи, Новороссийске, Адлере, Волгограде была. Мы не просто ездили как туристы — бабушка меня показывала и денюжку в дороге собирала. Поэтому я сейчас и говорю, что часть моего детства прошла в путешествиях».
Конечно, девочка очень переживала из-за своей внешности. Аня пыталась покончить с собой, говорит, что ненавидела себя за свое лицо. На улице прохожие просто шарахались от нее, оскорбляли. Девушка мечтала о пластической операции, которая могла бы как-то изменить внешность. Но у нее никогда не было возможности не то что получить помощь пластических хирургов, но даже просто поговорить со специалистом о своих проблемах. Психологи и психиатры, которые теоретически могли бы помочь ей принять себя, в той среде, где живет Аня, считаются кем-то из другого мира.
Страх перед людьми был даже сильнее, чем страх одиночества. Но в какой-то момент она нашла в себе силы изменить отношение к тому, что с ней произошло.
«Мне казалось, что на всем белом свете я одна такая. Так думала, пока не увидела, что бывают и другие люди с подобной проблемой, — вспоминает она. — Однажды в одной из поездок с бабушкой мы сидели на вокзале в каком-то городе и ждали электричку. Там встретили девочку с таким же дефектом. Спросили, что и как с ней. Оказалось, что лицо сгорело после удара током. Мне показалось, что вид у нее был даже ужасней, чем мой. После этого минутного знакомства я стала по-другому все воспринимать. Если раньше просто хотелось забиться от всех куда-то в уголок, то потом появилась потребность стремиться к чему-то, быть счастливой, быть любимой».
Первый брак Ани продлился несколько лет, но говорит она о нем неохотно. «Бывший муж. Мы с ним прожили года два или три, он на меня руку поднимал, потом разбежались. До сих пор осталась обида, даже очень большая. Но я стараюсь об этом не вспоминать и не думать о нем».
Переломным моментом в жизни Ани стало рождение дочери Даши. «Я стала чувствовать, что живу. После ее рождения у меня словно выросли крылья, захотелось добиваться чего-то, бороться, потому что было ради кого и зачем. С появлением дочки я даже стала учиться любить себя. Горжусь тем, что недавно, 11 февраля, Даше исполнилось 11 лет. Воспитывала ее так же, как и бабушка меня в детстве: в строгости и в любви. Бить я ее точно не бью. А то, что ругаюсь, кричу, — мне кажется, каждая мать так поступает».
Материнство для Ани — не только подарок, но и испытание. Год ее дочь провела в интернате. Ребенка туда поместили по требованию опеки, пока Аня решала их жилищные проблемы. Родной отец Даши отказался от дочери, никто не знает, где он и что с ним.
На жизнь Аня зарабатывала тем, что ездила просить милостыню в большие города — Воронеж или Ростов. Приезжала туда на несколько дней, ночевала где попало. Говорит, что удавалось окупить дорогу и заработать немного денег сверху, чтобы купить те же кроссовки для дочки и продукты. Шесть лет назад Аня познакомилась с Алексеем, своим гражданским мужем. Алексей — разнорабочий на ферме, зарплата всего 12 тысяч рублей. Денег в семье с трудом хватает на питание и изредка на одежду.
Она очень тепло вспоминает первую встречу с Алексеем. Их познакомила тетя Ани. Сначала молодые люди несколько месяцев общались по телефону. «Помню, что во время одного из разговоров я сказала, что собираюсь сейчас на рынок убирать овощи и фрукты, — рассказывает Аня. — Мне предложили такую работу. А он взял и ради меня на тот же рынок приехал. Так мы начали общаться, встречаться и потом решили сойтись. С 15 августа 2015 года мы вместе».
Аня с мужем мечтают жить в большом городе, найти там работу и вести нормальную жизнь, но пока не могут никуда уехать из-за бывшей судимости Алексея. У него условный срок, нужно регулярно отмечаться в местном отделении полиции. Менять место жительства нельзя. Но в марте надзор должен закончиться. Они мечтают, что в мае смогут всей семьей перебраться в Краснодар — там больше работы.
В Краснодаре врачи вырастили и пересадили обгоревшей девушке новую кожу лица
Анна вместе с друзьями сидела у костра. В этот прекрасный весенний вечер ничто не предвещало беды, как вдруг подул ветер, и языки пламени перекинулись на волосы и одежду девушки. В один момент она вспыхнула как свечка. Подробности того, как Анна и медики боролись с последствиями трагедии, — в материале корреспондента Федерального агентства новостей.
С сильными ожогами лица и тела девушку на вертолете санитарной авиации доставили в Краснодар, в ожоговый центр Краевой клинической больницы №1.
«Пострадавшую доставили к нам из Кавказского района Краснодарского края в первые сутки. У девушки был ожог пламенем четвертой степени, пострадало 20% поверхности тела. При этом сильнее всего обгорело лицо. У нее был также сильный ожог дыхательных путей, поэтому она находилась на искусственной вентиляции легких. Было это полтора месяца назад. Первые дни мы боролись за ее жизнь. Лечили ожоги на туловище, руках. Затем провели тотальную пересадку кожи лица», — рассказал корреспонденту Федерального агентства новостей руководитель ожогового центра и ожогового отделения Краевой клинической больницы №1 им. проф. С.В. Очаповского Сергей Богданов.
Пока врачи спасали Анне жизнь, в специальной лаборатории в течение трех недель выращивали фибробласту. Напомним, что в ККБ №1 создана самая крупная в России лаборатория по выращиванию различных клеток. Всего в стране четыре такие лаборатории.
«Когда раны и клетки кожи были готовы к операции, мы сделали пересадку кожи лица одним трансплантатом. Искусственная кожа надевается, как маска, что позволяет избежать рубцов на лице после операции. Эта методика разработана в нашей клинике в 2010 году. Именно за нее в 2014-м мы получили премию «Призвание». Всего за семь лет мы провели семь таких операций. А в РФ такая операция — десятая по счету. Этот метод новый. Искусственная кожа приживается очень медленно. Чтобы она лучше прижилась, мы использовали фибробласты. При таком методе приживление кожи идет в три раза быстрее. В этом его новизна и уникальность», — пояснил Сергей Богданов.
Как утверждают врачи, с такими ожогами выживают далеко не все. Некоторых пострадавших не успевают довезти до больницы. Но Анне повезло. Операция прошла успешно, в настоящее время девушка поправляется. На днях ее переведут из реанимации в обычное отделение.
Общаться с журналистами Анна пока категорически отказывается из-за своего внешнего вида, что совершенно объяснимо и по-человечески понятно.
Недели через две врачи обещают выписать девушку домой. Но процесс приживания кожи продлится около года. Примерно через полгода, обещают врачи, девушка сможет вернуться на работу.
«65% моей кожи сгорело, но я решила доказать всем, что жизнь прекрасна»
30-летняя Турия Питт шесть лет назад пострадала от страшного пожара, ожоги изуродовали её лицо до неузнаваемости. У девушки сгорело 65% кожного покрова. Но несмотря на трагедию и, казалось бы, сломанную судьбу Турия встретила свою любовь и даже стала мамой.
До несчастного случая в 2011 году Турия была спортсменкой и популярной моделью, претендовавшей на титул «Мисс Австралия» (Miss Earth Australia)
Шесть лет назад девушка мечтала принять участие в многокилометровом забеге RTP в Западной Австралии
Фото © dailytelegraph.com.au/ Melanie Russell
Изначально организаторы мероприятия отказали Турии в участии, потому что она не внесла вступительный взнос
Но однажды ей позвонили и пригласили на состязание. На забеге не хватало легкоатлетов
Фото © Channel 9 Source/ Supplied
Во время марафона произошёл крупный степной пожар. Турия Питт и несколько других бегунов оказались в ловушке
У девушки обгорело 65 процентов кожи, в основном огонь затронул лицо и спину. Кроме того, она лишилась пальцев на руке
Фото © Instagram/ turiapitt
Тогда организаторы марафона выплатили спортсменке компенсацию, так как была доказана их косвенная вина в случившемся
Фото © Instagram/ turiapitt
Турии пришлось пройти через несколько десятков операций по пересадке кожи. После этого она два года потратила на восстановление
Фото © Instagram/ turiapitt
Придти в себя после ужасной катастрофы Турии помог её возлюбленный Майкл Хоскин, с которым они были знакомы ещё со школы
Юноша заявил ей, что для него она остается и всегда будет все той же Турией, которую он полюбил много лет назад
Фото © Instagram/ turiapitt
Майкл учил девушку ходить, стал для неё сиделкой и даже сменил работу, чтобы больше времени находиться в больнице
Фото © Instagram/ turiapitt
Турия и Майкл до сих пор вместе, а в этом году у них родился сын по имени Хакаваи
Фото © Instagram/ turiapitt
В 2014 году Турия Питт появилась на обложке Women’s Weekly. Для многих людей она стала мотивационным оратором
Фото © Women’s Weekly
Кроме того, Питт написала биографическую книгу и снялась в документальном фильме Phoenix
Фото © Instagram/ turiapitt
Сегодня Турия старается не зацикливаться на своей внешности, она работает горным инженером, занимается сёрфингом и заботится о своей любимой семье
Света Уголек — модель с ожогами 45 % тела Как полюбить себя, сбежав от побоев матери, детдома и Дальнего Востока
Весной в соцсетях стала популярна серия снимков с обнаженной девушкой Светой, по всему телу которой растянулись глубокие ожоги. В комментариях люди восхищались смелостью модели и «нетипичной красотой». Корреспондент The Village Кирилл Руков разыскал девушку: что скрывают узоры на ее коже Света рассказывает впервые.
Пожар
Мать спросила, хочу ли я манную кашу, а я ответила: «Хочу пельмени». Она собралась в магазин, но пробыла там только пять минут — так рассказывала бабушка, — а затем уехала к отчиму пить и пропала на два часа. Я начала зажигать в квартире свечи — электричество давно отключили за неуплату.
Я прекрасно помню, как горела. Хотела подпалить одну нитку на платье, которое донашивала за сестрой — рюшечки медленно тлели. Но платье вспыхнуло целиком, мгновенно. Оно было из дешевой китайской ткани, которая кипела и прилипала к телу. В доме никого, я взаперти. Одно кресло было в зале, второе на кухне — полчаса я бегала между ними и падала, пытаясь себя потушить. Мать приехала только через час. Увидев меня в дверях, она заплакала и стала срывать ошметки вместе с кожей. Под нами жили фельдшеры, муж с женой, они только вернулись со смены. Уже в карете скорой мне сделали какой-то укол в грудь, и я потеряла сознание. Проснулась в больнице через два месяца — все это время пролежала в коме после болевого шока. В реанимации мать ни разу меня не навестила.
Отец погиб давно, в 2001-м: строил дом отдыха в Комсомольске-на-Амуре, но там случился пожар. Он помог вывести из пекла двоих человек, пошел за третьим и не вернулся. Мне тогда был год, поэтому знаю историю только со слов матери. Она очень любила его, так и не оправилась: больше не искала работу, жила на мою пенсию, начала пить водку, затем просто этиловый спирт. Я много раз говорила ей потом, что вырасту, помогу, увезу ее, продам квартиру, но мать отвечала, что везде найдет с кем пить.
«Я мылась в той же ванне, где меня душили. Пила чай на кухне, где меня резали. Ходила по улице, где я тащила мать пьяной. Переходила дорогу, где меня изнасиловали»
После одного из таких случаев я сбежала к сводной сестре. Вместе поехали в полицию. Комиссия по делам несовершеннолетних начала собирать доказательства, чтобы лишить мать родительских прав. Меня временно отдали в приют, но мать, конечно, трезвела и каждый раз забирала меня оттуда, круг замыкался. Это продолжалось три года: я снимала каждые побои в полиции, но в отделении с матерью только беседовали, а соцработники отпускали меня обратно. Я еще любила ее тогда, защищала вплоть до декабря 2012 года, когда суд отправил меня в детский дом насовсем (копия материалов дела есть в распоряжении The Village. — Прим. ред.). Она до сих пор иногда звонит, пьяная, рано утром. Требует номера каких-то общих знакомых — я не знаю зачем.
Уже гораздо позже я приехала к ней, чтобы расспросить подробнее, как я сгорела. Мать сказала, что это был несчастный случай, но я прекрасно помню, что в тот вечер ее не было очень долго, она просто забыла про меня. Тогда я спросила: «Зачем ты меня душила под водой?» Она сказала: «За то, что у тебя были вши». «Зачем ты меня резала, три раза?» — ответила: «Потому что ты воровала». А я правда воровала: еду — чтобы кушать, деньги у своей бабушки — чтобы носить одежду. Мать добавила: «В полиции зафиксировали одно ножевое — значит, одно и было».
После комы я училась заново ходить и разговаривать, лечила пиелонефрит — почки многое взяли на себя. По два раза в год мне делали операции, до 16 лет вырезали келоидные рубцы на теле — это такие толстые наросты соединительной ткани, из-за которых у меня нормально не разгибались ноги, локти, подмышки и кисти. Оставшимися шрамами сейчас я чувствую только давление или щипки. Если я задену рукой острый косяк и порежусь — даже не замечу этого, пока не увижу кровь. Общий болевой порог тоже снизился: раньше я спокойно прокалывала руку иголкой. Кровь при этом не идет: рубцовая ткань сложно устроена, кожа как будто вареная.
Сколько себя помню, я хотела избавиться от шрамов, сделать пластику и жить без комплексов. Раньше покупала любую одежду, главное, чтобы закрытую. Невозможно ехать в автобусе в шортах и футболке, чувствуя на себе взгляды, слыша шепот людей, которые думают, будто я их не замечаю. К тому же летом я потею сильнее, чем другие, а на солнце шрамы пересыхают и трескаются — долго загорать я не могу. Во дворе все дети меня ненавидели. Не за что-то конкретное, просто потому что другая. В детском доме меня не взяли в основной круг общения, и постепенно проявилась обыкновенная дедовщина. Ребята постарше обзывали «горелкой», «обожженной», толкали. После 16 издевательства закончились, потому что «старшей» была уже я, а остальные выпустились. Тогда появились и друзья, придумали мне прозвище Уголек, потому что фамилию матери я носить не хотела. Уголек меня устраивает, это самоиронично.
«Из одной клиники мне прислали письмо, что, мол, шрамы можно убирать долго, но грудь восстановить не получится никак, потому что ткани просто нет»
Читала в интернете про варианты операций. Из одной клиники мне прислали письмо, что, мол, шрамы можно убирать долго, но грудь восстановить не получится никак, потому что той ткани просто нет, могут возникнуть проблемы с кровообращением. У меня разом рухнули все надежды. Но в это же время я познакомилась с Андреем — переписывались в одном паблике о витч-хаусе (жанр электронной музыки, — прим. ред.), начали общаться постоянно. Я рассказала ему про ожоги и отправила фотографии. А он вдруг написал, что шрамы его совсем не смущают и вообще ему нравится, что я не такая, как все. Он написал это так легко и спокойно, что я сама задумалась: может, все устроено как-то иначе.
Сейчас мы максимально близки, 100%-ное доверие. Мы можем разговаривать обо всем: о всяких штучках в сексе, о моих детских проблемах, о том, какое белье мне носить, кто у него был раньше. У меня был стереотип, что раз я не девственница, без груди, вся в ожогах, раз меня никто не любил, то и не полюбит уже. Сейчас мы живем вместе, снимаем комнату, и в голове все постепенно перестраивается. По вечерам меня накрывает, начинается беспричинная тревога. Психолог в приюте давала какие-то тесты, но я не воспринимала ее всерьез. Андрей нашел подход, у него получается меня вытянуть.
Побег
Комсомольск-на-Амуре — это маленький, тяжелый город, я всегда хотела уехать. Там нет никакого выбора, некуда спрятаться, избавиться от ассоциаций. Даже после выписки мне приходилось мыться в той же ванне, где меня душили. Пить чай на кухне — у стенки, где меня резали. Ходить по улице, где я тащила мать пьяной, переходить дорогу, где меня изнасиловали. Это просто такой город, у каждого за спиной жуткая история. Там много колоний, много бывших зэков. Половина моих друзей точно так же, как мать, разбавляют спирт. Из нашего двора насиловали так много девочек, что они перестали заявлять в полицию, это просто стало чем-то привычным.
Идея сбежать появилась зимой, тогда мне еще не исполнилось восемнадцать. Режим в детдоме был свободный, что-то вроде общежития. На каждого был заведен сберегательный счет для алиментов или пенсии по потере кормильца. Я написала заявление, мол, якобы хочу купить вещи на лето. Смогла забрать оттуда 11 тысяч. Посмотрела самолеты в Москву из Хабаровска на выходные, а цена на билет оказалась такой же. Перед рейсом я зашла к матери, попросила еще хоть каких-то денег. Она засмеялась и процедила сквозь зубы: «Москва прокормит».
Утром я уже была в Шереметьеве. Не знала, где буду жить, в кармане оставалось только 3 тысячи рублей за мамино кольцо, заложенное в ломбарде. Директриса писала СМС, предупреждала, что должна подать заявление о моей пропаже в полицию. Так она и сделала — в феврале я уже была в федеральном розыске как «потерявшая связь с родственниками». В Москве меня встречал Андрей, он живет в Пушкине, поэтому мы сразу поехали туда. Ближе к вечеру нашли какую-то общагу, я поселилась и жила там три недели. Гуляли, ездили в Москву. Я особо никуда не ходила, было страшно лишний раз попадаться на глаза из-за розыска. В апреле уехала к друзьям и на первую съемку в Петербург, а на обратном пути меня сняли с автобуса — не знала, что при въезде в область делают остановку на посту ГИБДД. Из отделения меня временно привезли в новый приют в подмосковном Клину, где я проторчала еще месяц. Затем меня переправили обратно в Комсомольск, до совершеннолетия. Выпустилась, решила несколько вопросов с квартирой и сразу прилетела обратно в Москву.
Съемки
С детства хотела быть моделью, но мне сказали, что с ожогами меня никогда не пустят на подиум. Потом я подумала: «Зачем вообще подиум, если можно быть просто фотомоделью?» Это только в Комсомольске люди ограниченные, а на Западе (все, что дальше Хабаровска. — Прим. ред.) моя внешность может пользоваться спросом. Завела инстаграм, стала выкладывать туда откровенные истории и снимки, дала ссылку в паблик «Че по шрамам» — теперь я на его обложке. После 10 тысяч подписчиков мне стали писать другие девушки с ожогами со всей России. Восхищаются, спрашивают, как я решилась показать себя, они еще на той стадии, когда скрывают свои шрамы и не могут принять, например, что у них нет груди. Я не могу отвечать всем, но стараюсь отправить хотя бы смайлик. Уже в Петербурге я раскидала заявки по модельным пабликам, где нужны были девушки на одну съемку или TFP (time for print — бесплатно. — Прим. ред.). Сразу откликнулось много фотографов, но все сливались, когда узнавали, что я не могу оплатить студию. Одну девушку это не смутило, мы обсудили идею и сделали первую съемку. Она тут же разлетелась по Сети, мне даже стали писать фетишисты, предлагали деньги, потому что их заводят мои узоры.
«Съемка разлетелась по Сети, мне даже стали писать фетишисты, предлагали деньги, потому что их заводят мои узоры»