практика исихазма в православии
Практика исихазма в России
Школа преподобного Феодосия Тырновского
Предлагаемая статья исключительно актуальна для всех, кто серьёзно относится к молитве и хочет на деле познать её основополагающие духовные законы. Мир прибегает к молитве в самую последнюю очередь, когда его уже совсем сжимают и теснят со всех концов злые обстоятельства – но просит, как правило, наряду с избавлением вновь и вновь только одно: деньги, власть и прочие тридцать три удовольствия. Настоящая же молитва бежит от всего тленного и страстного.
Человек молитвы стремится прежде всего обрести мир в душе – через покаяние, испрашивание у Бога прощения за грехи, бесчисленные, как песок моря, и благодарение Всевышнего за Его бесчисленные благодеяния, которые мы, обмирщённые и грубые люди, почти и не замечаем. Не видим даже таких величайших даров, как сама жизнь, биение пульса, дыхание, способность мыслить, рождение ребёнка…
Молитва помогает человеку в его богообщении, напитывает душу духовной силой и просветляет разум, даёт покой сердцу, сообщает неложную надежду на грядущее бессмертие, соединяет нас со Христом, наполняет всё естество любовью Божией – как воды наполняют море.
Речь в материале пойдёт о таком молитвенном явлении, как исихазм в его русско-православной традиции.
Основанная преподобным Феодосием Тырновским книжная Тырновская школа всегда привлекала внимание учёных как культурно-исторический феномен. Они отмечают многосторонность её деятельности, разнообразие научно-культурных её аспектов при единстве духовного направления. Это и книгописание, и новые переводы книг, и православное просвещение через создание религиозных училищ. Важнейшее направление деятельности – введение так называемой архаизирующей реформы церковнославянской письменности, по сути являвшейся средством сохранения духовной и языковой чистоты. Реформа противостояла духовному оскудению, обмирщению культуры и ориентировала научно-литературную мысль исключительно на святоотеческие образцы.
Поражает обилие духовно-культурных плодов, которые принесла Тырновская школа за сравнительно короткий период своего существования. Они заключаются прежде всего в формировании таких гениальных личностей, какими были патриарх Евфимий Тырновский, святитель Киприан Московский и другие знаменитые воспитанники школы. Они не только усовершенствовали в ней своё научное образование, но и в полную меру раскрыли дарования духовные, полученные ими от своего наставника преподобного Феодосия, и достигли святости. Главным же плодом деятельности Тырновской школы было сохранение в чистоте и неприкосновенности православного вероучения и обрядов церковных.
Известно, что плоды и результаты деятельности не появляются без соответствующей подготовки и воспитания самих деятелей. Воспитание и передача духовных знаний от опытных старцев-наставников своим ученикам велась во всех духовных исихастских центрах, возникших под руководством и влиянием преподобного Григория Синаита. По их образцу и в соответствии с исихастскими принципами дело образования было поставлено и в школе преподобного Феодосия Тырновского.
Исихазм – это учение Церкви о пути обожения Святым Духом и аскетико-мистическое церковное предание, дающее верные деятельные средства для восхождения к Богу. Поэтому исихастские школы были в первую очередь школами подвижничества, а образовательный процесс ставил основной целью научение правильной жизни в Церкви Христовой, что принципиально важно для достижения спасения.
Именно на выполнение высшей духовной миссии – на воспитание человека для Царствия Божия и обучение его науке о стяжании благодати Духа Святого – был направлен весь образовательный процесс в Тырновской школе. И если внимание исихастов всегда было обращено на «исследование писаний» как верного руководства ко спасению, то Тырновская школа занималась словесным творчеством преимущественно – активно проводились учёные филологические занятия: составление, редактирование, перевод книг при тщательном следовании высоким образцам церковной письменности. Большое внимание уделялось эстетике письма, правильности, точности и выразительности слова – важнейшего средства прославления Бога и просвещения людей.
Нам, безусловно, весьма важно знать о том, каким образом был поставлен учебный процесс в Тырновской школе, о его методологии и методах. И хотя исторических документов по этому вопросу находится весьма немного, но у нас есть духовное наследие, жития и творения Святых Отцов-исихастов – Григория Синаита и его учеников, среди которых был и преподобный Феодосий Тырновский. В этих источниках заключается немало сведений о духовных принципах, лежавших в основе исихастского школьного образования.
Итак, в 1349 году преподобный Феодосий Тырновский, получив поддержку царя Иоанна- Александра, которому он изложил свой план создания исихастского образовательного центра, основал неподалёку от Тырнова, на Килифаревской горе, монастырь. К преподобному сразу же потянулись с разных концов страны желавшие научиться спасительному пути и проходить иноческий подвиг под его непосредственным руководством. В основном это были люди знатного происхождения, с хорошим светским образованием, стремившиеся и к высшему духовному просвещению. Довольно скоро около преподобного Феодосия собралось до пятидесяти учеников. В дальнейшем, как указывают исследователи, школу преподобного Феодосия Тырновского прошли около четырёхсот шестидесяти учеников.
В 1371 году святой Евфимий перевёл Тырновскую школу в монастырь Святой Троицы возле Тырнова. Здесь это училище стало высшей школой богословской мысли и одновременно замечательным центром книжности.
Таким образом, в своей церковно-просветительной деятельности преподобный Феодосий Тырновский стал организатором целой научно-богословской школы, основанной на исихастских принципах и правилах. Основанием её учебно-воспитательного процесса как средства для духовного возрастания учеников являлись, по словам архимандрита Горазда, «глубокое влечение к подвижнической жизни в духе и силе исихазма, а также высокий литературный талант».
Преподобный Феодосий в короткое время превратил свой исихастский монастырь в крупный просветительный центр, где развивались как исихастское духовное делание, так и вытекающая из исихастского образа мышления богословско-философская, историческая и филологическая мысль.
Преподобный Феодосий не только способствовал духовно-интеллектуальному возрождению болгарского народа в эпоху царя Иоанна-Александра, но и оказывал непосредственное сильное влияние на церковную и государственную политику того времени. Смело обличал он ереси и расколы, грубый племенной национализм, на церковных соборах отстаивал чистоту вероучения и единство православия. Сама личность преподобного Феодосия символизировала крепость веры и благочестие, а оставленное им духовное завещание, в котором кратко излагались исихастские учение, главные принципы и правила подвижничества, стало символом всех исихастов. На этих принципах сформировалась методика учебного процесса в Тырновской школе, именно они лежали в основе всей её многополезной деятельности и образа жизни учеников.
Рассмотрим эти принципы и правила.
Молитва всемерно помогает не только приобретению добрых душевных качеств, но и усвоению знаний: она, по словам отцов-исихастов, «причина дарований, тайное преуспеяние, просвещение ума». «Умного делания не оставлять отнюдь» – вот важнейшая заповедь преподобного Феодосия ученикам.
Заповедь о памяти Божией лежит в основе всего исихастского духовного пути. Она относится к определяющим и основополагающим моментам учения.
Второй принцип – исповедовать и хранить в чистоте веру православную и благочестие.
Третий – помнить о смерти и Страшном суде Христовом.
Четвёртый – бороться с греховными страстями через деятельные добродетели, и в первую очередь через послушание, отсечение своей воли, нестяжательность, воздержание, пост, молитвословие, бдение. Послушание – вот главное условие христианского подвига, «малая и вместе великая и кратчайшая лествица, возводящая к совершенству», по учению исихастов. Истинный послушник должен отсекать свою греховную волю перед духовным руководителем, иметь к нему искреннюю веру, не прекословить и не спорить, а также пребывать с другими послушниками во взаимном послушании и единомыслии. Воздержанием же от сна, пищи и телесного покоя подвизающийся приобретает сокрушение сердечное, без которого невозможно стяжать благодать обожения.
Пятый принцип – необходимо точно и искренне исповедовать каждый день свои помыслы перед духовным руководителем, как перед Самим Богом, а также постоянно мысленно исповедоваться Господу.
Шестой принцип – как можно чаще причащаться Святых Христовых Таин, поскольку через Таинства церковные сообщается человеку благодать Божия.
Сосредоточивать внимание, «держать ум» в богодухновенных словах ученикам помогал сам процесс списывания и перевода книг, в то же время учащиеся имели возможность глубже усвоить духовное наследие, поскольку такая работа производилась ими медленно и вдумчиво.
Метод дословного перевода, калькирования, который применялся в Тырновской книжной школе, также был характерен для исихастской духовно-культурной традиции в целом. Его применение связано, с одной стороны, с почитанием высоких духовных образцов, а с другой – являлось исихастским «художественным» приёмом сосредоточения внимания на сложных и непривычных оборотах речи, что препятствовало блужданию ума. Духовный подвиг, труд, напряжённая работа мыслительной силы души была необходима, чтобы прочитать текст, выполненный в стиле «плетения словес». Также и высокая изобразительная культура, присущая исихастским рукописям, и в частности творениям Тырновской школы, – это не дань внешней красивости, а внутренняя духовная потребность создавать из письменного произведения глубоко символичный образ.
Заложенное в человеке Богом чувство прекрасного и изящного должно получить в душе подвижника спасительное, безгрешное направление. Страстные силы души должны не умерщвляться, а преображаться, освящаться, «обогащаться благим» и направляться на служение Богу – вот важнейшее положение исихазма. В силу этого исихасты всемерно стремились развить в человеке его творческие способности для созидания в синергии с Богом. В этой спасительной установке кроется причина столь результативной деятельности Тырновской книжной школы.
Воспитанники Тырновской школы патриарх Евфимий и митрополит Киприан стали главными духовными преемниками и продолжателями дела преподобного Феодосия. Патриарх Евфимий Тырновский «произвёл целый переворот в церковной жизни и в образовательных сферах Болгарии», укрепил религиозно-национальное сознание своих соотчичей и православных народов других славянских стран. Святой Евфимий явил будущим поколениям православных деятелей высокий образец подвижнического служения Слову. Святителю Московскому Киприану Господь судил много потрудиться для распространения исихастского просвещения на Руси и для её духовно-политического укрепления.
В заключение ещё раз отмечу, что обилие духовных плодов Тырновской книжной школы связано с правильными исихастскими, святоотеческими установками, заложенными в основу учебно-воспитательного процесса и использовавшимися в качестве его методов. Общей методологией было учение исихазма в целом и его духовная традиция, направленная на спасение человеческой души и достижение обожения.
Око Божье или практика исихазма одного мирянина
ПРОЛОГ
(эстетическое кредо)
Премудрый Отец Сирах сказал: Живущих с тобою в мире да будет много, а советником твоим – один из тысячи (Сир. 6:6)
Спросил я Отца Петра: «Батюшка, заметил я, что еще человека нет, а его желания появляются. То есть, сначала желания человека приходят, а затем и он?»
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
«НЕ ХОЧЕШЬ РАЗОЧАРОВЫВАТЬСЯ, НЕ НАДО ОЧАРОВЫВАТЬСЯ»
До того как нашел своего духовника повстречал немало разных людей, с различной силой духовности. И плохих, но талантливых, и хороших, но хамоватых – разных. С разными качествами. Были моменты когда, сердце трепетало, казалось, что «Вот он, мой человек!», Но вмешивался Бог, и отводил в сторону. Разное было.
(Вот вам и айкидо жизни по православному– это я от себя, не от отца …)…
……………………………………………………………………
Он потом хотел в монахи записаться, ворвался к старцам, требовал себя записать в монахи, да они ему то же повторили, объездил он кучу монастырей, да все одно. Только через много лет Бог его допустил до священника, но не монаха.
«Добродетели монахов и подвиги их отличаются решительною чертою от подвигов и добродетелей мирян. Говорит святой Иоанн Карпафийский монаху: : «Никак не позволь себе признать более блаженным мирянина, нежели инока, мирянина, имеющего жену и детей, утешающегося тем, что он благотворит многим и подает обильную милостыню, не подвергаясь никаким искушениям от бесов. Не признай себя, монах, меньшим такого мирянина в благоугождении Богу. Говорю это не потому, чтобы ты жил непорочно, неся на себе труд иноческого подвига, но если ты и очень грешен.» И Брянчанинов «Избранные изречения Отцов».
Я, тот который по паспорту, тот который с головы до ног (себя физического воспринимал в этот момент очень хорошо), и «я» воспринимался размером с маленький ноготочек, маленькой частичкой от Большего целого, от Его (Меня). И этот, по паспорту, был «бревном в Оке», в Моем Оке, Его Оке. Я воспринимал и себя грешного и Его как себя Настоящего одновременно, и как одно целое.
Это воспринимается наверно вами как Богохульство, и прелестью, но где здесь лесть? Где здесь лесть самому себе?
Вы знаете, что православное религиоведение учит наличию трех критериев мистического опыта, этому учат в современной семинарии:
1. Встреча души с Богом, после которой, или во время которой душа осознает Единобожие, осознает Бога как Отца. Данный опыт может сопровождаться чувственными явлениями, может и не сопровождаться. Но сопровождение данной встречи чувственными явлениями церковь считает опасными, невзирая на опыт апостола Павла. Но в любом случае человек не может уже остаться прежним, изменяется вся его жизнь.
2. Опыт пантеизма, расширения осознания до уровня самого создателя, человек осознает себя самим создателем (в православии этот опыт считается самообольщением). По мнению практиков православного исихазма, получающие данный опыт обманываются своим внутренним светом, который имеется в человеке, и образ луны принимается сознанием за «саму луну».
Я не воспринимал себя самим создателем, я осознавал себя грешного в этот момент, но я воспринимал ЕДИНСТВО с Ним, я четко осознавал, что это ОН. Но я и воспринимал Его как себя настоящего!
Является ли это прелестью судить вам, но это единство (а может это и есть действие любви Его к нам) самое дорогое, что у меня есть, и что является для меня целью всего внимания.
Предание говорит, что и в старости, он одной лишь фразой производил такой фурор, такой эффект, что в умиление приходили все находящиеся в храме. Когда он был уже глубоко стар, и передвигался как передвигаются глубокие старцы, почти никак, и медленно, его ученики приносили на руках на литургию, и он произносил проповедь из одной фразы: «Ребятки! Любите друг друга!». И этого было достаточно людям, что бы не только верить в Того кого не видели, но и прожить собственную жизнь иначе обычного!?
Как это понимать!?
Порой слышишь как православные начинают хвастаться своими грехами, «Ох я грешный!» «Ох я тАкОооой грешный человек…», и перечисляют какой грешный. Я циклиться на этом не буду, но скажу, что мне известно о моей греховности, и нынешней то же, не вчерашней даже. Это я к тому, что любят православные повторять формулу «Блаженные чистые сердцем, ибо Бога узрят». А какая у меня чистота, что я рассказываю такое!?
Откуда мне знать!? Может чистота это не «ангел», а искренность к Богу!? Кто знает!?
Взять эту цитату Брянчанинова одного монаха, более опытного, к новоначальному. Мирянин от этой цитаты не проиграет, скромней станет, но выиграет ли инок!?
Если да, то дай то Бог, а если нет?
Может все-таки важен этот экуменизм для всех нас? Может для иных вер наше православие этот махонький старчик, который примет исповедь!?
Мини эпилог
«Зайди в алтарь!» в общем говорит С…
Зашел, стою, опять борюсь с помыслами. Зашел и он:
«Ты что это зашел как в хлев в алтарь и не поклонился алтарю?»
………..
«Разве так это?» думаю, но поклонился алтарю, чтобы его не искушать.
Подошел ко мне: «Колбасит?»
«Да!»
«Счас как дам в грудь!» говорит, и в шутку вроде,
«Так может и хорошо!?» говорю.
обнял меня…….
Пытался ему все объяснить, но не получилось, даже письмом.
И не в хлев я зашел, а домой, и сердце мое всегда кланяется, а что ноги?
расстались мы, но сердце плачет.
Бог и человек
Человек шептал: «Господь, поговори со мной!»
И луговые травы пели.
Но человек не слышал!
Человек вскричал тогда: «Господь, поговори со мной!»
И гром с молнией прокатились по небу.
Но человек не слушал!
Человек оглянулся кругом и сказал: «Господь, позволь мне увидеть тебя!»
И звезды ярко сияли.
Но человек не видел.
Человек вскричал снова: «Бог, покажи мне видение!»
И новая жизнь была рождена весной.
Но человек этого не заметил!
Человек плакал в отчаянии: «Дотронься до меня, Господь, и дай мне знать, что ты здесь!»
И после этого Господь спустился и дотронулся до человека!
Но человек смахнул бабочку и ушел прочь.
«Обличай мудрого, и он возлюбит тебя;
Дай мудрому, и он будет еще мудрее;
Научи умного и он приумножит знание».
Соломона притча 9.
Отец Антоний Великий в ответ философу, где же Бог, указал на окружающую их природу, сказал: «Вот Он, созерцая это, я вижу Его!». «Бог есть и называется природа всего существующего», пытался передать уже через тысячу лет другим Григорий Палама, то есть Бог есть сущность всего, и человека в том числе, всего тварного. То есть Бог есть природа и нас самих.
С отцом С. Мы чуть не дрались. Начиналось всё мило:
— Здравствуйте отец С. Как дела?
— Благослови Бог! Всё слава Богу!
Но затем, слово за слово, и как, то непонятно начинались разнопонимания.
— «Ты меня осудил!», говорит.
— «Да я молчу!», отвечаю.
А он мне: «Нет, осудил!». Надо сказать, ехали мы при этом в автомобиле, по просьбе С., и там сидели люди посторонние. В разговор я не вмешивался, просто слушал. Уже и имен людей не помню, помню люди добрые, искренние. И вот один из пассажиров вмешался:
— «Отец С., так он же молчал!?»
— «Он меня осудил!», настаивал С. Тут, уж пришлось отвечать:
— «Зато я промолчал!»
— «Но осудил!» утвердительно прокричал священник С.
Григорий Палама (1296 – 1359): «Бог есть природа и нас самих»
И далее продолжал: «И все существует лишь постольку, поскольку причастно Богу». Всегда были и есть те, кто осознает Его, слышит Его, видит, понимает. О том, что человек чувствует другого человека, и через чувства даже понимает его мысли и говорить сегодня не приходится. Но все – равно, я всегда очень отрицательно относился, что бы выпячивать данное, и в особенности перед теми, кто в себе еще не разобрался. И не дай Бог и в вере еще не разобрался, не определился, а ты его подтолкнешь! Но кто знает, что лучше!? Может отец С. прав в своей искренней эксцентричности? Может и надо людям правду в лоб выдавать об их мыслях!? Хотя бы затем что бы ни думали всякую гадость, и следили за собой.
«От легкого ветерка в пустыне на восходе солнца» (Антоний великий 251 – 356), приходит неожиданно «слетающая» к человеку молитва, от созерцания простейшего цветочка или травинки, или улыбки ребенка, или бабочки на плече….
— « Если ты не прекратишь, его развивать (канал легких) и дальше, то умрешь!», сказал тогда мастер Карго.
Впоследствии я узнал, что в его практике был печальный случай с инструктором цигун, который сильнейшим образом перекачал некоторые каналы, и не послушался Карго, и в последствии умер. Слишком притягателен эффект экстаза, от него не легко отказаться.
В последствии я убедился, что при развитии слабых каналов, всё сознание сопротивляется, когда же в противоположность, те зоны светимости которые активизированы, активны, то упражнения на них притягательны для сознания. Сознание залипает на них своими чувствами – ощущениями. Если это цигун, то практика будет сопровождаться эйфорией переходящей в физический экстаз. Если это жизнь, то будет эйфория от выбранного дела, от успеха в этом деле. Но вот вопрос, куда это все заведет!?
Сопряженность сознания и физического тела
Недавно ученые смогли объяснить один феномен, которым люди пользовались на протяжении многих столетий. Это положительность практики расслабления тела.
Суть в том, что даже при полном расслаблении и во сне существует так называемый микровибрационный фон, создаваемый периодическим сокращением миофибрилл (мышечных клеток).
Карго учил осознавать свои движения максимально возможное время, осознавать любое напряжение всякой мышцы, слышать, как реагирует сознание при напряжении напряженной мышцы. Так же и наоборот, как мышцы реагируют на активность сознания. Это был Путь. Для меня это было откровение. Услышать, как активность определенных каналов отражаются в твоей повседневной жизни. Услышать, что можно менять саму жизнь, изменяя светимость собственного тела. Рассказывалось просто, без выпендрежей, и я был покорен. Нигде и никогда я не слышал ничего подобного. Приводились примеры их жизни, предлагалось проверить, были и результаты от первой же практики.
Тот первый контакт один на один, мне отпечатался в памяти на долго. После встречи, где взгляд со стороны увидел бы обычный разговор двух людей сидящих напротив друг друга, и ничего большего, мое восприятие изменилось. Изменилось очень разительно. Я воспринимал мир настолько спокойно, что если бы увидел перед собой самурая, машущего, перед моим носом, мечем, то вряд ли бы удивился. Как сейчас помню, был солнечный день весны, окна в помещении были зашторены, и мы сидели друг напротив друга.
Тогда он настойчиво попросил не делать движений даже пальцем, я барабанил указательным пальцем по блокноту, обдумывая услышанное. Меня впечатлял его способ общения, он пояснил, без всяких загадок, что указательный палец, который я использую в постукивании, это попытка воспринимать услышанное через канал легких, и попытка управлять по своему ситуацией. Здесь же необходимо доверие учителю.
— «Или делай, как говорю, или живи сам по себе!»
Впоследствии, когда я общался с одним православным иеромонахом, как мне казалось просто сидя друг напротив друга, я вспомнил этот момент, когда тот, то же подчеркнул:
— «Я сейчас усиленно работаю над собой, так как происходит соприкосновение наших полей».
Этот иеромонах после определенных обстоятельств открылся мне, и рассказывал прямо и без околесиц. Он также пользовался «видением» света, но больше практиковал «слышание». Всегда повторял:
— «Послушай, как звучит этот человек».
Но это было впоследствии. На тот момент я отдал свое внимание Карго. И Карго многому меня научил. За коротких две недели я пропитался таким огромным количеством информации, что диву даешься. По прошествии многих лет, я мог увидеть, как Бог мягко к нему меня привел, и как мягко меня от него отвел. Я получил практики, которые использовал больше десятка лет, и которые меня отвели от разрушения необдуманными манипуляциями дыхательными практиками цигун. И пробравшиеся наркоманы в мою квартиру, которые украли всего лишь одну куртку и книжечку про цигун с книжечкой Карго с его адрессом, воспринялись однозначно как промысел Божий. Уже тогда я был верующий. Но путь мой был еще долог.
Психоанализ за 1500 лет до Фрейда, – Сергей Хоружий об истории и смысле древней практики исихазма
Приблизительное время чтения: 16 мин.
22 сентября 2020 года скончался знаменитый российский физик, философ и богослов Сергей Хоружий. В 2005 году Сергей Сергеевич дал интервью «Фоме». Мы предлагаем перечитать его сегодня со светлой памятью об этом великом человеке.
С православным монашеством связано представление об Иисусовой молитве. Такую молитвенную практику называют «исихазмом». В светской среде о нем говорят разное – вплоть до мифа о некой «православной йоге». А как же на самом деле? Об этом журнал «Фома» говорил с философом и богословом, доктором наук Сергеем Хоружим.
Справка «Фомы»: Сергей Сергеевич Хоружий родился в 1941 году в городе Скопин Рязанской области. Окончил физический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова. Доктор физико-математических наук, профессор, с 1993 года – академик РАЕН, почетный профессор ЮНЕСКО, основатель и директор, созданного в 2005 году Института синергийной антропологии. Философ, богослов, переводчик. Умер 22 сентября 2020 года.
– Сергей Сергеевич, начнем с главного – что такое исихазм?
– Исторически, исихазм возник как одна из форм монашеской жизни, связанная с отшельническим житием и особым видом молитвы. Однако в дальнейшем он стал не просто одной из форм, а стержнем и ядром православного монашества, и даже шире – всей православной духовности в целом. Он приобрел сердцевинное значение для самого образа духовной жизни в Православии – и вот потому-то к нему сегодня обращено такое внимание.
Я не имею чести принадлежать к монашеству, а лишь дерзаю писать о нем, как ученый. Это возможно потому, что в определенной мере приобщение к исихастской традиции совершается и в миру (об этом мы еще скажем дальше), а знание о ней достигло уже и науки, и сегодня мы можем говорить об исихазме, в том числе, и в рамках научного анализа.
– Среди большинства православных людей существует мнение, что исихазм – это удел суперинтеллектуалов или некой элиты монашества. Так ли это, и можно ли найти простые слова для объяснения того, что такое исихазм?
– В духовной жизни мерки совсем другие. Образованность, эрудиция, изощренность ума – все эти качества здесь не относятся к сути дела, они могут оказаться как полезны, так и вредны, в зависимости от того как свершается духовный путь – а он у каждого свой и уникальный. Сам термин «исихазм» происходит от греческого слова «исихия» – уединенный покой, безмолвие, молчание. Но еще в Древней Руси это слово по праву передавали как священнобезмолвие: это вовсе не всякое молчание, а такое, которое посвящается общению с Богом. И опыт Богообщения, опыт напряженного устремления от нашей земной реальности – к иной, Божественной, – совсем не то же что опыт интеллектуальной деятельности.
Гораздо ближе сюда подходит другое известное слово: в европейской культуре подобный опыт издавна называют мистическим, а всю область его практического получения и теоретического изучения именуют мистикою. Но в Православии к подлинному опыту Богообщения, исихастскому опыту, и эту терминологию редко применяют, как бы сторонятся ее. Дело в том, что устремленность к иной реальности широчайше присуща человеку, она живет во всех религиях и культурах, проявляется во множестве самых разных форм. Все они покрываются словом «мистика», но в громадном большинстве они крайне далеки от исихазма и Православия. В частности, и на Западе преобладают такие формы, которые глубоко отличны от православной духовности.
– А в чем отличие?
– Чтобы его описать, надо немного войти в детали. Западная мистика, в свою очередь, разделена на католическую и протестантскую; и можно, обобщая и упрощая, сказать, что протестантская мистика чисто индивидуалистична, ее опыт – опыт отдельного человека, который лишь сам отвечает за него и лишь своими мерками и критериями поверяет его. Католическая же мистика, в основном, произвольно субъективна, она хотя и является частью церковной жизни, но говорит, главным образом, об опыте субъективных переживаний, не очищаемых и не проверяемых традицией. А чтобы ясно стало, чем и как от этого отличается православный опыт, я предложу небольшую классификацию.
В духовном опыте можно выделить три ступеньки. Первая – чисто субъективный опыт, который остается лишь, как сегодня выражаются, «фактом биографии» человека. Человек ощутил (или ему показалось, что он ощутил) нечто – но этот факт важен, содержателен только для него одного. Для остальных его опыт не представляет ценности, потому что его нельзя сообщить другим, в нем смешаны впечатления и переживания разной природы, разной ценности, глубокая суть в нем не отделена, не очищена от всего иллюзорного, случайного, привнесенного. Но существует и такой опыт, который может быть выражен, сообщен, может представлять интерес и ценность для других. Если, однако, при этом общезначимости достигает только его выражение, но не получение – такой опыт, хотя уже и не будет чисто субъективным, но еще по-прежнему останется индивидуальным. Ведь в данном случае духовный путь человек проходит сугубо индивидуально, процесс его духовной жизни, даже глубокие мистические состояния, все равно остаются лишь его жизнью и состояниями. Это вторая ступень, и она типична для большинства мистических течений.
И, наконец, есть третья ступень духовного опыта, самая сложная и высокоразвитая. Конечно, и в этом случае опыт переживается индивидуальным человеком, духовный опыт по самой сути своей – глубоко личная вещь. Но теперь он на всех этапах, с начала и до конца, соотносится со сверх-индивидуальным опытом, таким который вырабатывается и хранится усилиями целого духовного сообщества; из фондов этого сверх-индивидуального опыта он питается, с их помощью он строится, проверяется, толкуется. Такой опыт в Православии называется церковным и соборным. И именно эти качества опыта Православие ставит во главу угла.
Здесь возникает теснейший союз двух явлений. С одной стороны, есть индивидуальный процесс духовного восхождения, который можно назвать духовной практикой. С другой, оказывается, что эта практика может жить исключительно внутри традиции. А традиция – это уже не индивидуальная вещь. К ней принадлежит огромное количество людей во многих поколениях, традиция отбирает опыт, суммирует его и передает по определенным правилам. Таким образом, исихаст существует в традиции и только в традиции, а сама традиция – в Церкви.
Вообще, церковный, соборный опыт отличается большим набором своих специфических особенностей. Этот опыт, как мы сказали, куда сложнее и многогранней субъективного и индивидуального. Конечно, мистическая жизнь индивидуальна по самому процессу ее протекания, человек всегда обращается к Богу из глубин своей собственной личности и дает ответ за себя. Библия от начала до конца пронизана мыслью предстояния человека лицом к лицу с Господом. Но каким образом подвижнику, сконцентрированному на своем внутреннем мире, не впасть в субъективизм и индивидуализм? В этом-то и состоит искусство соборного опыта Церкви, искусство исихазма.
– И каким же образом монаху избежать возможных ошибок?
– Нецерковная мистика – индивидуальная и особенно субъективная – произвольны: получилось какое-то духовное состояние у человека и получилось. А как? откуда оно пришло, что значит? Порой он и сам этого не знает; а если и задается такими вопросами, то отвечает опять же по своему произволу. Отличие церковной мистики от других видов мистики – наличие четкой и строгой системы правил, по которым развивается и толкуется эта духовная жизнь. Эти правила исихасты вырабатывали столетиями, начиная с III-IV века, с основателя монашества – преподобного Антония Великого.
Согласно выработанным правилам человек должен организовать тонкий, глубинный опыт Богообщения – следить за тем, что происходит в его душе, развивать механизмы самоконтроля и т. д. Наконец, самое главное – как этот духовный опыт углублять далее, как восходить к Богу. Именно в этом и только в этом – восхождении к Богу – цель духовного опыта, который и построен по принципу лестницы (тут часто говорят по-старинному, лествицы) и имеет свои ступени.
На высших ступенях этого восхождения человек достигает действительного соприкосновения с Божественным бытием, и на вершине – вхождения в Него. А вот это вхождение или, лучше сказать, обожение человека уже не описывается словами нашего мира… Апостолу Павлу открывались величайшие тайны Божии, но, сравнивая даже самую святую жизнь здесь с жизнью там, он написал: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь я знаю отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан» (1Кор. 13:12).
Однако между начальными ступенями очищения и высшими, где Небо начинает жить внутри тебя, подвижник должен пройти все ступени духовной лествицы. Это нелегкий, но захватывающий и благодарный духовный труд, и продолжается он всю жизнь. При этом спасение – парадокс – в конечном счете зависит не столько от самого этого труда монаха, сколько от милости и любви Божией: оно всегда – благодатный дар.
Важно подчеркнуть, что опыт, о котором мы говорим, никак не рецепт достижения Царствия Небесного, а только лишь систематизация тех усилий, которые требуются со стороны человека. Спасение же, как ни парадоксально, дается вовсе не за эти усилия, как бы человек ни молился и ни трудился. Можно, пожалуй, это передать через различие православного и западного пониманий греческого слова «ойкономиа» – буквально, домоустройство, уклад, распорядок. На Западе это слово стало экономией, экономикой, а на Востоке так и осталось – «икономией». Так вот, отношения человека с Богом – личные отношения, и Православие скажет, что в них – «икономия любви», уклад личного бытия, движимого любовью. Но икономия – не экономика, и никакой «гарантированной оплаты» в этих отношениях нет! А что есть? Есть – Божественная энергия, нисходящая благодать, в которой милосердие и любовь Бога, и есть встречное движение к Нему человеческих энергий. Эта немыслимая встреча столь разных энергий называется в Православии еще одним греческим словом: синергия, то есть со-работничество Бога и человека.
– Но речь все же идет о постоянном духовном совершенствовании и достижении новых, все более высоких духовных состояний?
– Еще один факт духовной жизни в том, что, чем выше поднимается человек по христианской лествице Богообщения, тем яснее, отчетливее он различает всю бездну, что отделяет наше тварное падшее бытие от бытия Божия, – и тем острей сознает необходимость для человека непрестанного покаяния. Об этом свидетельствует вся святоотеческая литература. Например, вот слова величайшего святого IV столетия преподобного Макария Великого: «Душа истинно… христолюбивая, хотя бы совершила тысячи праведных дел, по ненасытимому стремлению своему ко Господу думает о себе, будто бы ничего еще она не сделала».
– Буддийские монахи далеки от Православной Церкви, но тоже столетиями хранят традицию, у них есть система правил, аскеза, в общем, все как у исихастов…
– Да, внешних сходств немало. Есть черты, которые являются общими не только для исихазма и буддизма, но и вообще для всего спектра духовных практик – суфизм, йога, даосизм и т.п. Возражать против этого нет никакого смысла, так же, как нет оснований отрицать, что и у православных, и у язычников две ноги, две руки и голова…
Однако такое признание совсем не приравнивает эти традиции друг к другу и уж совсем никак не умаляет уникальности духовной традиции христианства. А уникальность в том, что ее путь, и только он один, лежит ко Христу. Это означает самое коренное различие высшей цели, искомого духовного и антропологического итога всей практики, всего способа духовной жизни. Дальневосточные практики развиваются в лоне имперсональных религий Космоса, и во всех них духовное продвижение устремлено к полному отказу от собственной личности и идентичности, к растворению в безличном Абсолюте, Великой Пустоте, Ничто. Духовная жизнь христианина – равно в монастыре и в миру – направлена на то, чтобы в итоге предстать лицом к лицу с Богом, войти в «личное бытие-общение», как именует бытие Божие православное богословие. И больше того, это различие «финальных пунктов» налагает печать и на весь ведущий к ним путь – так что, взглянув внимательней, мы увидим коренные расхождения и на всех этапах духовного процесса.
– Хорошо, допустим, есть исихастская монашеская традиция, которая вырабатывалась столетиями. Есть люди, прошедшие по пути духовного восхождения. Но неужели исихаст уверен в объективности своих духовных ощущений только лишь по этим двум причинам?
– Слово «объективность» здесь едва ли подходит. Философия отказывается сегодня от противопоставления «субъект-объект», такой взгляд на реальность справедлив, на поверку, в очень ограниченной сфере явлений. Соотношения между познающим или духовно восходящим человеком и тем, к чему (Кому) он стремится совсем иные – живые, подвижные. Человек, приобретающий духовный опыт, по мере восхождения изменяется. На возможности этого изменения и основана исихастская лествица, да и все христианство в целом. Человек может и должен изменять свою позицию, свое отношение к тому, к чему он восходит, свое сердце…
Притом, здесь неверно и говорить «к чему»: надо говорить «к Кому». Ведь в христианской жизни человек восходит к Живому Богу, к Личности. И Бог в духовном процессе тоже меняет Свое отношение к человеку – а точнее сказать, не «меняет», а открывает Себя человеку. Субъект-объектный язык не может передать этих изменений. Он говорит о двух неизменяющихся инстанциях или субстанциях, которые статично противостоят друг другу. Например, я сижу и рассматриваю стоящий напротив шкаф: это и есть чистейший пример субъект-объектного отношения, и это абсолютно не соответствует духовному процессу – процессу личного общения.
Поэтому дело не в объективности. Вопрос надо поставить иначе: уверен ли монах в истинности своих духовных ощущений? Преподобный Исаак Сирин – великий учитель монашества – сформулировал это так: «На каждом шаге ты должен проверять – ты на пути, или ты сбился с пути». «На каждом шаге» означает в каждом духовном акте. Человек совершает такие акты ежесекундно – это движения сознания. И подвижник их всякий раз проверяет.
– А каким образом? Что это за проверка такая?
– Аппарат проверки составляет значительную и важную часть того набора правил, который духовная традиция предоставляет в распоряжение подвижника. Прежде всего, в процесс проверки входит личный элемент – монах должен поверять свои помыслы, духовные состояния более опытным подвижникам, которые способны оценить, происходит ли восхождение к Богу или нет. Наряду с этим, конечно, предполагается чтение и Священного Писания, и аскетической литературы. Таким образом, есть целый ряд «проверяющих инстанций», и какую бы мы ни взяли, мы придем к тысячелетней церковной традиции синергии человека и Бога. Исихазм – это именно общеправославное достояние, его ветви существуют во всех Поместных Православных Церквах по всему миру.
– Значат ли все те сложности восхождения, о которых Вы говорите, что исихазм – удел лишь избранных монахов? Могут ли миряне заниматься такой духовной практикой? Наконец, можно ли без этого спастись, или это обязательный и единственный путь к Богу?
– Начну с последнего. Вопрос спасения не решается рациональными средствами. Православие никогда не формулировало какую-либо систему положений, которые бы описывали тайну спасения, юридически очерчивали бы его границы. Это происходит по причине особенного внимания к тайне личности – и Божественной, и человеческой.
Отношения между человеком и Богом – это тайна. Безусловно, есть общие положения, которые Церковь формулирует, но они не носят характер «уголовно-процессуального кодекса», который по категориям и статьям расписывал бы, кто будет спасен, а кто нет. Здесь вновь надо повторить парадокс христианской жизни: какие бы подвиги ни совершал человек, все равно в конечном итоге его спасение – дело Божией благодати. Есть люди, которые всю жизнь проводили в пустынях, в непрестанном молитвенном труде, а есть евангельский разбойник, который покаялся за несколько минут до смерти. Но и подвижники, и благоразумный разбойник находятся рядом с Богом. Монашество, исихазм – это всего лишь один из путей к спасению.
Далее. Могут ли приобщиться к традиции исихазма миряне? Об отношении аскетической монашеской традиции и мирской жизни сама традиция много и заботливо думала. В те периоды, когда традиция переживала периоды расцвета, изнутри нее возникал импульс передачи накопленных духовных ценностей православному человечеству. В основном это совершалось старцами, которые передавали свой духовный опыт приходившим к ним людям. В лице старцев традиция как бы выделяла из своей среды служителей, которые помогали окружающему миру воспринять начатки исихастской жизни, исихастского Богоотношения. И, как известно из истории, такое «передаточное служение» бывало чрезвычайно успешным.
– Почему в житиях православных святых нет описаний личных переживаний духовного состояния? Если это общецерковный опыт, почему же его не выносят на страницы книг, тогда другие люди могли бы проверять по нему собственный духовный путь.
– Православной духовности чужд романтический тон взволнованного, эмоционального рассказа подвижника, углубляющегося в свои душевные переживания; хотя подобные рассказы вполне типичны для западной христианской литературы. И причина не в том, что у исихастов отсутствуют подобные переживания. Просто Православие видит в них по большей части еще смешанный и незрелый, а потому и опасный род опыта – такой, в котором еще не проделано различение и разделение субъективного и случайного от всеобщего, соборного. Такая стихия в аскетике иногда обозначается словом «душевность». Причем, душевность не в мирском понимании слова: говоря о душевности, мы обычно имеем в виду теплоту отношения, добрую расположенность. Православие же говорит о «душевности» в ином смысле – в негативном значении непроработанного опыта; и противопоставляет такой опыт подлинному духовному опыту.
Однако на самом деле внутренняя реальность и духовный процесс все-таки раскрываются в исихастских святоотеческих трудах, только иными средствами, в ином стиле – не через детальные описания переживаний, а через скупые, лаконичные, лишенные эмоций рассказы о внешних проявлениях монашеской жизни.
Все дело в отборе – описываются лишь те внешние проявления, которые, выражаясь современным языком, являются знаковыми. Вместо того, чтобы прямым слогом описывать душевную стихию, в которой много перепутано и чисто субъективное смешано с духовно значимым, сказания о подвижниках дают «алфавит», «каталог» знаковых проявлений жизни в подвиге. За каждым кратким рассказом (они и называются «апофтегмы», краткие поучения) стоит определенная черта внутренней жизни, какая-то из особенностей внутреннего устроения подвижника. Это критерии, «тесты», по которым любому человеку, а не только монаху, можно проверять свое внутреннее устроение. Причем, могут меняться времена, язык, жизнь, но эти тесты остаются актуальными для любого человека любой эпохи. Нужно только уметь их читать. Вот, скажем, из самого простого:
Рассказывали об Авве Оре и Авве Феодоре: Однажды, бросая глину на келью, сказали они друг другу: что если теперь посетит нас Бог? что мы станем делать? Заплакав, они оставили глину и удалились каждый в свою келью.
– А можно ли эти знаковые ситуации назвать своего рода «психологическими тестами»?
– Разумеется, исихазм теснейшим образом соприкасается с психологией. Духовная практика Православия относится к человеку в целом, касается и души, и тела. Но все же подвижник в основном работает над внутренней реальностью; и ею же занимается психология. В частности, есть связь и с той тематикой, которой занимается психоанализ. С ним исихазм всего более сближается на низших ступенях духовного пути – в известной работе борьбы со страстями, которую христианство называет «невидимой бранью», то есть битвой.
Что же это за битва? Едва лишь вступив на духовное поприще, подвижник сразу же обнаруживает, что есть определенные явления или состояния сознания, служащие серьезным препятствием к духовному восхождению. В сознании образуются некие циклические процессы, когда человек целиком поглощен каким-то одним навязчивым стремлением, и это стремление, постоянно воспроизводясь, подчиняет его себе. По современному жаргонному выражению, человек зацикливается на чем-то, на какой-то мысли, чувстве и т. д. И тем самым, не может заниматься той духовной работой, которая нужна для исихастской аскезы.
Такие зацикливающие человека состояния в аскетике и называются страстями, а их устранение, искоренение – «невидимой бранью», которая развита была с большою детальностью и глубиной. Что же касается научной психологии, то она весьма поздно открыла для себя подобные процессы, а общую систематическую теорию их представил только психоанализ в начале 20 в., разглядев в них феномены, порождаемые из бессознательного. Вполне справедливо будет сказать, что классической аскетике 4-7 вв. принадлежит историческое первенство как в открытии этих циклических явлений, так и в развитии методов и приемов их устранения.
– А в чем сходства и отличия в подходах православной практики и психоанализа?
– Разумеется, отождествлять современную научную дисциплину с древней духовной практикой было бы простой глупостью. Но есть весьма существенные общие пункты, в которых аскетика действительно предвосхищает науку. Психоанализ – дисциплина двоякой природы: это и теория определенных феноменов сознания, и их терапия (поскольку феномены признаются патологическими). Аскетика же не ставит теоретических целей, это не наука, а школа опыта, целиком подчиненная своему духовному заданию; и потому в ней есть лишь наблюдения и практические приемы. Но в этом опытном багаже – два важнейших научных достижения: во-первых, наблюдения аскетов на редкость детальны, глубоки, и в них в самом деле налицо открытие, идентификация определенного класса явлений сознания в их природе; во-вторых, приемы аскетов составляют богатый и эффективный арсенал средств устранения, преодоления этих явлений – если угодно, терапии, развивавшейся за полтора тысячелетия до психоанализа.
– А почему же тогда Фрейду пришлось «переоткрывать» то, что, по Вашим словам, открыли монахи?
Оба достижения, что мы указали, практически не были наукой опознаны и признаны. На то целый ряд причин, из коих главные две. Во-первых, наука тогда была позитивистской, то есть слепой и глухой к религиозному опыту; а у фрейдизма с религиозным мировоззрением есть еще и свой особый антагонизм, который сейчас мы не будем обсуждать. А во-вторых, речь аскезы о страстях имела очень специфическую форму демонологии, речи о бесах, истинный смысл которой даже и не позитивистскому научному сознанию весьма нелегко раскрыть.
И в заключение надо подчеркнуть: совсем иные в аскетике и цели ее «терапии». Невидимая брань возвращает человека не мирской стихии, а лествице духовной – возвращает на путь ко Христу, к единому на потребу. Согласимся: разница радикальна.